держит. Смотрит мне в глаза с такой интенсивностью, что остальной мир размывается по краям.
Его большой палец медленно скользит по моему запястью — там, где бешено бьётся пульс. Он чувствует. Знает, как на меня влияет. И ему это нравится.
— Осторожнее, — шепчет он так тихо, что слышу только я. — А то ещё что-нибудь уронишь.
В его глазах плещется что-то тёмное, хищное. Обещание или угроза — непонятно.
Наконец, он разжимает пальцы. Я выпрямляюсь, вилка звенит, когда я кладу её на стол. Сердце колотится так громко, что, кажется, все за столом его слышат.
Дерья ханым смотрит на нас с нечитаемым выражением. Эмир изучает содержимое своего бокала, словно там скрыты ответы на все вопросы мироздания.
А Дениз продолжает есть, будто ничего не произошло. Но я вижу, как напряжена его челюсть. Как сжаты пальцы на ноже.
Потом он достаёт из кармана бумажку, сложенную вчетверо, и небрежно кладёт её передо мной в тот момент, когда остальные за столом заняты едой и разговором. Никто не замечает этого мимолётного жеста.
Разворачиваю её дрожащими пальцами. Читаю:
«Уложишь Машу. Жди меня в своей комнате».
***
Сердце делает болезненный удар. На мгновение мне кажется, что я разучилась дышать. Паника ударяет в солнечное сплетение, скручивая внутренности в тугой узел. Я чувствую, как лицо становится горячим, а в голове начинает пульсировать мысль, от которой невозможно избавиться:
Я не могу его впустить.
Сминаю бумажку в ладони так резко, что чувствую, как ногти впиваются в кожу, и только боль позволяет мне не сорваться и не закричать прямо сейчас, за этим столом.
Укладываю Машу спать в её комнате. Она не отпускает мою руку, даже когда глаза слипаются. Сижу на краю кровати, глажу её по волосам и тихо напеваю колыбельную — ту самую, что пела мне мама, когда я была маленькой. А сама думаю: куда я попала? Почему вся семья знает русский? Наверное, потому, что Дерья ханым сама из России — это понятно по её речи. Но почему она такая грозная? Можно ли доверять Эмиру? Что видела Маша в день смерти её матери? Что Дениз собирается со мной делать? Столько вопросов и ни одного ответа. Маша, наконец, засыпает, но её пальчики всё ещё сжимают мои.
Осторожно высвобождаю руку и выскальзываю из детской. В коридоре темно и тихо — весь дом словно вымер. Иду к себе, но на лестнице останавливаюсь. Снизу доносятся голоса. Мужские, приглушённые, но в ночной тишине слова различимы.
Прокрадываюсь ближе, прячусь в тени за колонной. В холле — Дениз и двое незнакомых мужчин. Один — грузный, с золотой цепью на шее, второй — худой, нервный, постоянно оглядывается.
Они говорят по-турецки, и я ничего не понимаю. Голос Дениза холодный и злой. Я не понимаю слов, но интонация заставляет меня напрячься.
Грузный продолжает, и я улавливаю только раздражение. Кажется, он угрожает?
У меня подгибаются колени. О чём они говорят?
Худой нервно лопочет, и я слышу знакомое слово — "polis". Полиция. Сердце колотится сильнее.
Дениз произносит несколько фраз, его голос звучит жёстко, уверенно. Что-то про деньги, про контроль.
Грузный продолжает говорить, и снова я различаю: "Rus".
Худой произносит что-то вкрадчиво, и я слышу: "Moskova". Москва. Потом ещё одно слово: "kız" — девушка, это я знаю. Они говорят обо мне? Но почему?
Договорить он не успевает. Дениз хватает его за горло, прижимает к стене. Шипит что-то по-турецки, но ярость в его голосе не нуждается в переводе.
Худой хрипит что-то невнятное. Дениз отпускает его, и тот падает на колени, хватая ртом воздух.
Дениз поправляет манжеты, бросает несколько коротких фраз. Мужчины торопливо уходят.
Он остаётся один в холле и вдруг поворачивается точно в мою сторону.
— Выходи, Айла, — говорит он по-русски.
Кровь застывает в жилах. Он знал. Всё это время знал, что я здесь.
Выползаю из-за колонны. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя держаться прямо. Он смотрит на меня без тени удивления — словно ждал. В его взгляде нет гнева. Только бездонная усталость и что-то похожее на... сожаление? Или предвкушение?
— Любопытство... — его голос обволакивает, — в моём мире убивает быстрее пули.
— Ты торгуешь запрещённым? — слова застревают в пересохшем горле.
— Я торгую всем, чем пожелаю, — он делает шаг ко мне, и воздух становится гуще. — Но твоё воображение работает слишком... примитивно.
Ещё шаг. Лицо превращается в маску хищника, учуявшего добычу.
Пытаюсь отступить, но спина упирается в холодную стену. Он настигает меня одним движением, пальцы смыкаются на моём локте. Притягивает так близко, что я чувствую жар его тела сквозь ткань рубашки.
— Слушай внимательно, маленькая шпионка, — его голос опускается до интимного шёпота, от которого по позвоночнику бегут мурашки. — Забудь всё, что видела. Сотри из памяти. Ты здесь для Маши. Это всё, что должно тебя волновать... — пауза растягивается, — пока для Маши.
— А потом? — вопрос вырывается против воли.
Он наклоняется. Его дыхание обжигает кожу, губы почти касаются моего уха:
— Потом... ты узнаешь...
Его палец медленно скользит по моей щеке. Спускается к шее, очерчивает линию горла. Останавливается там, где бешено пульсирует вена. Молчание становится невыносимым.
— Почему я? — выдыхаю едва слышно. — Зачем ты меня обманул? Привёз сюда?
Расстояние между нами исчезает. Я тону в его тёмных глазах с золотыми искрами — глазах дьявола, который заметил меня и знает моё имя. Его тепло обжигает. Опасность опьяняет.
— Потому что ты — моя, Айла. Была моей с той секунды, как я тебя увидел.
Пространство превращается в вакуум. В венах вместо крови — расплавленный металл. Не понимаю, как ещё стою.
Большой палец очерчивает скулу. Прикосновение оставляет ожог.
— Я буду твоим щитом от всего мира, — его голос становится бархатным, гипнотическим. — От моих врагов, от закона, от самого дьявола, если придётся. Никто не посмеет к тебе прикоснуться. — Он наклоняется ниже, его губы на расстоянии поцелуя от моего уха. — Никто... кроме меня.
Отстраняется резко, оставляя меня распятой на стене собственной слабостью. Сердце грохочет так, что он должен слышать.
— Завтра в девять выезжаем, — его тон меняется на деловой, словно не он только что клеймил меня словами. — Ты, я и Маша. Мой дом на Мраморном море. Ребёнку необходим морской воздух после... всего. — Он поворачивается к лестнице. — Сегодня не жди. У меня дела.
Останавливается на
