первой ступени:
— И Айла... — в его голосе звучит приказ, не терпящий возражений, — выбрось эти серые тряпки. Носи то, что я для тебя выбрал. Ты создана для роскоши.
Исчезает наверху, оставляя меня в полумраке холла. Ноги подкашиваются окончательно. Я сползаю по стене на холодный мрамор. Дрожь пробирает до костей.
Что сейчас произошло?
И ещё... Кажется, я в самом сердце его тёмной империи. Игрушка криминального короля, который убил жену за попытку бегства.
Поднимаюсь на ватных ногах. Нужно найти выход. Должен же быть выход...
Но самое ужасное — то, что просыпается во мне в ответ на его прикосновения. Что-то первобытное, тёмное. Что-то, что шепчет: «Ты всегда принадлежала тьме. Он просто рассказал тебе об этом».
И от этого шёпота становится страшнее, чем от всех обещаний Дениза Демира.
Глава 9
Всю ночь я смотрю в тёмный потолок и не нахожу ответа на главный вопрос: чего от меня хочет Дениз Демир? И чего хочу я сама? Меня клеймят, выносят приговор, а моё тело вместо страха откликается жаром и тёмной, первобытной жаждой.
Каждые пятнадцать минут я хватаюсь за телефон. Девять. В девять я должна быть внизу. Он приказал. И я должна. Ведь пока у нас контракт, я не могу его нарушить.
Мои «серые тряпки» — единственное, что напоминает о прежней Ольге, — лежат в углу тусклой и жалкой стопкой. Они заменены.
Как только я поднимаюсь, открываю шкаф. Он сияет. Дениз решает, что я создана для роскоши, и воплощает своё видение в жизнь: струящийся атлас, тончайший кашемир цвета ночи, шоколада и морской волны. Это из нарядного. А ещё — бесчисленное количество каждодневной одежды, но какая же она красивая и дорогая. Я выбираю бордовую кофточку — тёмную, сдержанную, но она ложится по фигуре так, что подчёркивает всё, что он успел заметить в полумраке холла. И чёрные обтягивающие брюки. Так красиво я не выглядела никогда. Надевать эти вещи — как участвовать в ритуале. Кажется, я надеваю на себя его печать. И почему-то от осознания этого вместо возмущения по телу расплывается приятное тепло.
В 8:55 я спускаюсь по широкой мраморной лестнице.
В холле пусто, но у массивной двери меня ждёт Эмир. Он одет небрежно, но элегантно, и выглядит так, словно не спал всю ночь. Его взгляд напряжён. В отличие от брата, он не смотрит на меня как на собственность — скорее, как на жертву. — Доброе утро, Оля, — его голос мягче, чем голос брата, но в нём проскальзывает осуждение, когда он осматривает меня с головы до пят.
— Доброе, — отвечаю я, не останавливаясь. Мне неприятно то, что я вижу в его глазах. Начинаю чувствовать себя виноватой. Когда я прохожу мимо, он тихо произносит:
— Не ищи то, что потеряла Айше. Просто беги. Я вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Что это — предупреждение или последняя попытка спасти меня? А может, способ позлить брата, намекая на меня, как на новую Айше?
У входа нас уже ждёт Дениз и чёрный, тонированный Майбах. Маша сидит внутри, пристёгнутая к креслу. Она молчалива, но, увидев меня, слабо улыбается.
За рулём — водитель.
Я поднимаю глаза, оглядываю стеклянную гостиную — и замираю.
В огромном окне, словно в раме картины, стоит Дерья ханым. Её царственная, ледяная поза и недобрый, всевидящий взгляд пронзают меня насквозь. Кажется, она знает всё, что уже произошло — и всё, что ещё случится. Мне становится по-настоящему страшно.
Горечь подступает к горлу: я жалею о своих старых, серых «тряпках» — последнем напоминании о свободе. Но уже поздно. Одна из служанок, должно быть, выбрасывает их, а всё, что купил Дениз, аккуратно уложено в чемодан — как новая жизнь, в которую меня силой вписали. Дениз не смотрит на меня, не делает комплимента. Он просто открывает дверь, подталкивая меня внутрь.
— Время, — говорит он просто и захлопывает дверь, садясь рядом. Мы трогаемся.
Я сижу посередине, между Машей и Денизом. Его рука лежит на подлокотнике, всего в паре сантиметров от моего бедра. Это расстояние — пропасть, полная сдерживаемого напряжения. Я чувствую его тепло, его силу, его волю.
За окном проносится утренний Стамбул. Город кричит, гудит, живёт. Пробки, крики чаек, запах соли, выхлопных газов и жареного хлеба. Торговцы улыбаются, люди спешат на работу. На миг я забываю, кто я и где я, просто любуюсь мечетями и золотом Босфора. Волшебный, но чужой мир, который Дениз держит в своей ладони.
Маша облокачивается мне на плечо. Я нежно обнимаю её, чувствуя себя её защитницей. В этот момент я нужна ей — и это даёт мне силы не сойти с ума.
Мы приезжаем в порт. Железный мир суеты. Огромный паром, похожий на неповоротливого кита, уже ждёт нас. Крики портовых рабочих заглушают гул машин.
Водитель быстро загоняет Майбах на нижнюю палубу, и мы выходим.
Дениз сжимает мою руку. Его хватка сильная, не даёт ни малейшего шанса выскользнуть.
Мы поднимаемся по трапу. Наверху нас обдаёт свежий, солёный ветер.
— Идём на палубу, — говорит он, и его голос почти тонет в крике чаек. Я делаю шаг и тут же спотыкаюсь о высокий порог.
Он ловит меня. Не даёт упасть. Он наклоняется, и глаза-уголья с золотыми искрами впиваются в мои. — Не спеши, — говорит он и гладит моё предплечье. Дениз ведёт нас по широкой металлической палубе. Мы выходим на нос судна.
Пронзительный морской ветер ударяет в лицо, принося запах соли, нефти и свободы. Стамбул уже превращается в расплывчатый силуэт, уходящий в голубую дымку. Я смотрю на город, чувствуя, как вместе с ним исчезаю я сама. Дениз молча снимает пиджак и набрасывает мне на плечи. Его жест властный. Я не успеваю даже вздрогнуть, как оказываюсь окутана его теплом и запахом.
— Здесь холоднее, чем в салоне, — говорит он низко и ровно. Он так близко, что наши плечи соприкасаются. Его рука опускается на мой пояс, он прижимает меня к себе и смотрит на волны.
Маша вдруг поднимает руку и показывает пальчиком на чаек, что кружат над водой. Я улыбаюсь ей, и в этот миг всё вокруг исчезает.
— Скоро будем на месте, — произносит Дениз.
— Куда мы едем?
— Чинарджик. Он не похож на Стамбул. Там меньше глаз, но больше моих правил.
— Правил? — Первое, — его палец нежно скользит по моей талии, — отныне
