сумочку, где лежит телефон, — слишком шумный. В нём много любопытных. — Он делает ещё шаг. — И слишком много способов совершить ошибку.
Руки дрожат, но я лезу в сумку. Вот он, мой смартфон. Моя единственная связь с Настей, с тётей, с прошлой жизнью. Я протягиваю его Денизу и ненавижу себя за то, что стала такой послушной. Но я не в силах сопротивляться, сама не знаю почему.
Дениз забирает телефон из моих пальцев. Чёрный прямоугольник мгновенно исчезает в кармане его брюк.
Вместо него из другого кармана он достаёт простой кнопочный телефон, дешёвку. Он бросает его на шёлковое покрывало кровати.
— Это твой новый телефон. Здесь всего два номера: мой и охраны у ворот. Если что-то понадобится… — на его губах появляется тень усмешки, — звони мне.
— Но моя тётя…
— Что с ней?
— Она меня потеряет и будет переживать. — я сглатываю. — У меня никого не осталось, кроме тёти с сестры.
Дениз долго смотрит на меня, а потом говорит:
— Тёте можешь звонить.
Я выдыхаю. Самое ужасное — я чувствую благодарность, хотя умом понимаю, что ничего, кроме злости чувствовать не должна.
— Зачем всё это? — спрашиваю я.
— Опять вопросы, Айла.
Я замолкаю.
Он кажется довольным. Разворачивается и идёт, но не к двери в коридор, а к стеклянной стене. Одним сильным движением он сдвигает тяжёлую дверь.
Комнату наполняет рёв прибоя и рыбно-солёный аромат Мраморного моря.
— Скоро обед, — говорит Дениз, — переодевайся и приходи вниз.
Он ступает на камень террасы, но останавливается. Оборачивается через плечо.
— И, Айла...
Я смотрю на него, боясь дышать.
— В этом доме есть одно важное правило. — Его взгляд скользит к двери в коридор. — Не запирай входную дверь. Но обязательно запирай дверь на террасу.
Он уходит. Направляется по кругу к своей комнате.
Я остаюсь одна. В роскошной комнате, где пахнет морем. На кровати лежит пластиковый «ошейник» — мой новый телефон.
А у меня нет сил даже для того, чтобы сопротивляться.
Глава 11
Я иду не в коридор, а к открытой стеклянной двери. На террасу. Мне нужен воздух, даже если он пропитан запахом его страны.
В тот же миг меня обдаёт волной густого зноя. Июльское солнце слепит, бьёт по глазам, отражаясь от бескрайней морской глади. Я подхожу к каменным перилам, которые кажутся горячими, как сковорода.
Вид захватывает дух. И одновременно душит.
Далеко на горизонте, там, где море сливается с белёсым небом, к Стамбулу медленно ползут силуэты гигантских танкеров. Ближе к берегу с нашей стороны качаются на волнах маленькие, яркие точки — рыбацкие лодки . А прямо подо мной, у подножия холма, раскинулся сам Чинарджик — игрушечный городок с россыпью красных черепичных крыш.
Именно оттуда, снизу, доносится звук.
По узкой улочке, петляющей между домами, медленно ползёт старый грузовичок. В кузове у него трясётся диван и шкаф. Из громкоговорителя на крыше кабины льётся быстрая, гортанная турецкая речь — какое-то объявление.
Кричат чайки, цикады в кипарисах за спиной пронзают воздух стрёкотом.
Обычная жизнь, до которой мне не дотянуться.
Я должна проверить.
Выхожу с террасы и спускаюсь по мраморной лестнице, которая холодит ступни. Прохожу через пустую, залитую светом гостиную. Я иду прямо к выходу.
Не успеваю даже схватиться за ручку, как дверь открывается и бесшумно входит мужчина. Тёмные очки, футболка-поло, непроницаемое лицо. Он не говорит ни слова. Он просто встаём между мной и выходом на улицу.
И смотрит.
Всё. Это граница.
Я вспоминаю контракт, который подписала, не глядя. Вспоминаю про миллион неустойки. Разворачиваюсь и бреду обратно в дом. В свою стеклянную клетку. Мне остаётся только ждать.
Весь день я не выхожу из комнаты. Маша со мной. Мы читаем на русском, играем, учимся.
Ближе к восьми вечера входит служанка.
— Хозяин ждёт вас на ужин, — говорит она на ломанном русском.
Я беру Машу за руку, и мы спускаемся.
Солнце тонет в Мраморном море, окрашивая небо в багровые, почти кровавые тона. Невероятно красиво и так же страшно.
Дениз уже сидит во главе стола, накрытого в гостиной. Маша устраивается рядом с ним, и начинает ковыряться вилкой в рисе.
Я сажусь напротив. Кусок в горло не лезет. Я просто смотрю, как гаснет день.
Тишину нарушает звон приборов. Это Дениз. Он берёт ложку и сам накладывает мне на тарелку кёфте и дымящиеся овощи-гриль.
— Ешь, — он не предлагает, а приказывает. — Ты ничего не ела с парома. Слишком бледная.
— Я не могу, — отвечаю тихо, но с вызовом, который рождается из отчаяния. — Я не могу дышать в этом доме. Какая уж тут еда.
Вилка в руке Маши замирает. Девочка съёживается, чувствуя, как сгущается воздух.
Дениз медленно кладёт свою вилку на тарелку. Звук кажется оглушительным. Его злость — не кипяток, а лёд.
— Довериться. Это всё, что я прошу, — произносит он почти шёпотом. — Ты не можешь просто довериться мне?
— Довериться? — я срываюсь. — Довериться человеку, который обманом привёз меня сюда? Который отобрал мой телефон и окружил меня охраной, как преступницу?
Он резко наклоняется ко мне через стол. Его лицо — тёмная маска. Голос — ядовитый шёпот, предназначенный только для моих ушей, чтобы Маша не разобрала слов.
— Ну что за женщина! Тебе нужна крепость, Айла, потому что на тебя объявлена охота.
Кровь стынет в жилах. Я вскидываю на него вопросительный взгляд.
— Те люди. В Стамбуле. В моём доме. — Он чеканит слова. — В тот день, когда ты решила, что можешь подслушивать. Помнишь? — Он смотрит на мою нетронутую тарелку. — Тебе нужны силы.
— Я хочу знать подробности.
— Сказанного более чем достаточно. А теперь молчи и ешь.
После ужина я увожу Машу в её комнату. Девочка кажется расстроенной, и меня мучает совесть. Маша быстро юркает под одеяло и впервые не тянется ко мне, чтобы я посидела с ней. И всё-таки я сижу, пока она засыпает.
Вернувшись в свою спальню, я замечаю, что дверь на террасу всё ещё открыта.
Ночной воздух, густой и тёплый, врывается в комнату, шевелит тонкие занавески. И вдруг мне становится жутко. Я запираю дверь.
И теперь во мне борются два липких, удушающих страха. Страх перед ним, моим тюремщиком. И новый, непонятный, постыдный страх... за него. В моих глазах —
