тело болит, а голова пульсирует при каждом ударе сердца.
— Да, — признаюсь я. — Балдрик нанес мне несколько ударов, прежде чем Роррик пошвырял меня.
— Целители или моя кровь?
Я вздыхаю.
— Твою кровь.
В его глазах мелькает удивление, и я пытаюсь улыбнуться.
— У меня сотрясение мозга. Целители займут слишком много времени. Я хочу увидеть Мейву.
Он прокусывает клыками кожу на своем запястье, и протягивает его мне. Я опускаю голову, чтобы принять то, что он предлагает, и его кровь разливается теплом по всему моему телу, утешая, как теплое одеяло в холодную ночь.
Отсутствие боли почти шокирует меня. Мое зрение обретает четкость, и я внезапно могу нормально думать. Я заставляю себя оттолкнуть его руку, игнорируя желание продолжить пить.
— Спасибо.
Кивнув, Тирнон ведет меня к целителям.
Я сглатываю.
— Ты… злишься?
Он горько смеется.
— Я не просто злюсь. Ты вообще подумала прежде, чем прыгнуть туда?
— Да.
— И все равно сделала это?
Я не отвечаю, отказываясь оправдываться за то, о чем никогда не буду сожалеть. Новый приступ ярости смешивается с бесполезным разочарованием, пронзая каждый дюйм моего тела, пока руки не начинают дрожать.
Тирнон вздыхает.
— Это то, чего хотел мой брат. Он знал, что я почувствую, когда увижу, как он пьет твою кровь.
— Роррик назвал меня инструментом, который он использует, чтобы причинить тебе боль.
— Ты не инструмент. Тебе следует знать, что мой брат обожает выводить всех из себя. И, похоже, тебя ему нравится провоцировать больше, чем кого-либо другого. Ты привлекла его внимание, а оно часто бывает смертельно опасным.
Повернувшись, он открывает дверь в комнату целителей.
Воздух наполнен запахом сушеных трав, крови и благовоний. Здесь прохладнее, и в животе пульсирует пустая боль, когда взгляд Эксии встречается с моим.
— Ты здесь из-за своей подруги.
Я киваю, внезапно лишившись дара речи. Тирнон берет меня за руку.
— Я слышала, что ты сделала, — улыбается Эксия. — Все об этом говорят. Ты очень храбрая.
— Могу я ее увидеть?
— Она без сознания, — шепчет Эксия, жестом предлагая нам пройти за ней в коридор.
Я сглатываю комок в горле.
— Она очнется?
Эксия кивает, и у меня вырывается вздох облегчения. Тирнон обнимает меня за плечи, и я снова обретаю знакомое чувство комфорта.
— Сейчас с ней работает другой целитель. Ройсин вывела яд из ее организма, но тот нанес ей большой ущерб. Мы залечили большинство ее порезов и синяков, а также сильный удар по голове.
Эксия открывает дверь. Мейва выглядит такой же бледной, как простыни на кровати, и одна из целительниц кивает Эксии, возвращаясь к своим заклинаниям, пока намазывает густую пасту на лоб Мейвы.
— Это Ройсин, — шепчет Эксия. — Она одна из наших лучших целительниц. Мейва в надежных руках.
— Вы можете дать ей мою кровь, — говорит Тирнон.
Эксия улыбается.
— Буду очень признательна, Праймус.
Тирнон сжимает мою руку, а Ройсин кивает на стул рядом с кроватью.
— Ты можешь посидеть с ней немного. Ей повезло, что у нее есть такая подруга, как ты.
Такая подруга, как я.
Звон в ушах заглушает все остальные слова Эксии, и, еще раз сжав мою руку, она уходит с Тирноном, чтобы взять у него кровь.
Ройсин уходит следом за ними, а я сажусь. Мейва выглядит маленькой, хрупкой. Когда я впервые увидела ее, мне показалось, что она — ходячая жертва. Но в ней есть непоколебимый стержень внутренней силы.
— Прости, — шепчу я.
Я долго сижу в тишине, мысленно переживая каждую секунду последнего часа.
Балдрик и Эстер стали преследовать Мейву, потому что, несмотря на все мои усилия, она стала для меня кем-то вроде подруги. И я швырнула эту дружбу ей в лицо. Я убеждала себя, что защищаю ее, но на самом деле я защищала себя от потери еще одного близкого человека.
Тирнон возвращается в комнату, наклоняется и утыкается носом мне в шею. Я вздыхаю, прижимаясь к нему, и он касается моих губ.
— Ты выглядишь измученной, — шепчет он мне на ухо.
— Встретимся в квартале Империуса. Я хочу немного побыть здесь. И проведать Леона.
Он целует меня в кончик носа.
— Хорошо.
***
Через несколько часов я резко просыпаюсь, сердце колотится в груди, и я вглядываюсь в тусклый свет. В комнате холодно, и тени шевелятся, заставляя сердце подскочить к горлу.
Роррик выскальзывает из теней и задумчиво смотрит на меня.
Если бы он хотел убить меня, он мог сделать это на арене. Или несколько секунд назад, когда я спала.
— Который час? — хрипло спрашиваю я.
— Поздно. Все хорошие маленькие новобранцы уже спят.
Я закатываю глаза и проверяю, как там Мейва. Отек на ее челюсти немного спал, синяки стали бледно-зелеными.
Когда я поворачиваюсь к Роррику, он все еще смотрит на меня со странным напряжением.
— В чем дело?
— Ты не любишь убивать.
— Нет.
— Даже если кто-то заслуживает смерти.
Так вот почему он здесь? Он все еще не может понять, почему я не хотела смотреть на жестокую смерть Эстер?
Я вздыхаю. Как объяснить свои моральные принципы кому-то вроде Роррика?
— Когда я кого-то убиваю, я думаю не о них в эти последние мгновения. Я думаю об их семьях. Об их друзьях. О тех, кто их любит. О тех, кто будет просыпаться каждый день без них. Я знаю, каково это. Я знаю, как это разрывает тебя на части и заставляет сожалеть о каждом вздохе. И я ненавижу заставлять других людей испытывать эти чувства. — У меня перехватывает горло. — Если мне приходится убивать, я делаю это. Но осознание того, что я оставляю пустоту в жизни другого человека… это не то, что я хочу делать. Это не то, кем я хочу быть.
Он хмурится, и я пробую объяснить иначе.
— Неужели нет никого, кто тебе дорог? Кого ты бы не хотел видеть мертвым?
Роррик стискивает зубы.
В груди что-то сжимается. Возможно, у него действительно никого нет.
Взгляд Роррика мрачнеет, и крошечная часть его силы вырывается наружу. Воздух между нами становится настолько холодным, что мое дыхание превращается в туман.
— Не смей меня жалеть, — шипит он.
— Я не жалею. Ты сам выбрал такую жизнь.
На его лице застывает холодная ярость, он тихо, безрадостно смеется. Несмотря на исходящую от него угрозу, я не боюсь.
Возможно, я становлюсь невосприимчивой к опасности, которую он из себя представляет.
И все же… он мог убить меня сегодня. Вместо этого он был мучительно осторожен, чтобы не причинить мне боль.
Постепенно выражение его лица проясняется и снова становится пустым и безразличным.
— Ты поступила правильно, защитив свою
