к моей груди. Мое сердце подпрыгивает, словно стремясь к его пальцам.
— Мир может сгореть, а небеса могут превратиться в пыль. Но мы с тобой выстоим, Уилла. Это… это навечно.
Когда он целует меня, его губы становятся мягче, но не менее требовательными. И я отвечаю ему с той же страстью, медленно пробуя его на вкус, ощущая его слова в глубине своих костей. В жаре моей крови и коже. Вечно, неизменно. То, что существует между мной и Нико, не предначертано звездами или каким-то давно потерянным богом — оно вечно, потому что мы сами так решили.
И в этот момент я понимаю: любовь живет не в твоем сердце. Она живет в твоей яремной вене, смешивается с твоей кровью. Сердце, даже стеклянное, может уцелеть, если его разбить, но стоит лишь задеть эту вену, и все внутри тебя выплескивается наружу. И если рядом не будет никого, кто мог бы залечить рану, ты останешься ни с чем.
Несколько месяцев назад это привело бы меня в ужас, но с Королем Нежить — его жестокостью, его властью, его навязчивой заботой — впервые за более чем столетие я знаю, что моя вечная жизнь в надежных руках.
Глава 38
Нико
Несмотря на прохладу утреннего воздуха, на лбу Уиллы выступили капельки пота, и густые пряди волос прилипли к коже.
— Кажется, я съела слишком много лунаэдонских пончиков, — задыхаясь говорит она, к моему веселью. — Мы уже почти на месте?
— Еще несколько минут, — заверяю я ее.
Я дышу гораздо тяжелее, чем она, и язык во рту словно ватный, но я пробираюсь сквозь заросли, полные листвы, преисполненный решимости добраться до места назначения, несмотря на протесты своего тела.
Блуждающие огоньки мерцают в ветвях над нами, а зимний ветер теребит подол моей мантии, пока я продираюсь сквозь особенно густые заросли ежевики. Порыв ветра легкий, но слова, доносящиеся до меня, совсем не нежные.
Время летит. Время летит.
Они впиваются в мою кожу сильнее, чем моя смерть, — ледяное эхо моих собственных страхов. Я так долго топтался на месте, что теперь, когда мир снова пришел в движение, скорость пугает. Я забыл, что значит стареть, — забыл, каково это, когда отчаянно хочется навсегда остаться в одном моменте, но он все равно ускользает из рук, растворяясь в размытом океане воспоминаний. Я забыл, как время то тянется медленно, то несется вперед, и, хотя я благодарен за каждое мгновение, проведенное с Уиллой, во мне есть горькая часть, которая боится, что этого будет недостаточно.
Когда речь идет об Уилле, никогда и ничего не будет достаточно.
— Не давать мне спать всю ночь, а потом будить на рассвете, чтобы подняться в гору… надеюсь, у тебя в сумке есть алкоголь.
— Сейчас семь утра, — со смехом отвечаю я.
— Я бессмертна. Время — это условность, которая для меня ничего не значит.
Она многозначительно вскидывает брови.
— Если только Его Королевскому Высочеству не претит напиваться и развлекаться со мной в лесу.
Она произносит титул с насмешливой растяжкой, от которой у меня закипает кровь.
— Ты забываешь… в прошлой жизни я был пиратом, дорогуша.
Я достаю из сумки бутылку рома и подталкиваю ее к ней.
— Как так получилось, что я поставил тебя на колени посреди леса, а ты все еще недооцениваешь мою склонность к разврату?
Она дерзко ухмыляется, облизывая зубы так же, как облизывала меня. Я собирался подождать, пока мы не доберемся до родников, но все мои жалкие попытки сохранить приличия полностью сходят на нет всякий раз, когда я оказываюсь рядом с Уиллой, о чем свидетельствует наша предыдущая вылазка и моя готовность сейчас. Одно слово, один взгляд, один чертов вздох — и я в ее власти.
Прежде чем я успеваю решить, не наброситься ли на нее снова, Уилла замедляет шаг и протягивает руку, чтобы коснуться одного из тысяч ночных цветов, устилающих лесную подстилку вокруг нас. Цветы тут же тянутся к ее пальцам, стремясь получить частичку ее силы, как и все на острове. За последние несколько недель, по мере того как Летум все прочнее привязывал ее к своей магии, Уилла привязала свое сердце к королевству и была вознаграждена за свою любовь.
С каждым нежным прикосновением, с каждым удивленным вздохом все больше света из страны грез проникает сквозь растущие трещины в стране смерти.
Когда ее пальцы касаются лепестков, меня переполняет нежность, и впервые за столетие вид живой красоты не вызывает во мне волну стыда и ненависти. Неважно, что я никогда не смогу прикоснуться к цветам, ведь я с удовольствием наблюдаю за тем, как это делает она. Кому интересно ощущать шелк цветов, когда только я могу наслаждаться шелком кожи Уиллы?
Я отбрасываю в сторону густую завесу листвы и веду Уиллу к проходу. Она ахает от восторга, увидев уединенную лагуну. От темной воды, нагретой той же вулканической активностью, что и стены Пасти Крокодила, поднимаются густые спирали пара, создавая еще более уединенную атмосферу, чем черные скалистые стены и густой лес.
— Это великолепно! — восклицает она, и от ее радости у меня сжимается сердце.
Мой адский орган, возможно, не так изношен, как я думал, потому что в последнее время он редко бывает спокоен, постоянно дергается, трепещет и расширяется. Каждая мелочь, которую делает Уилла, кажется, западает в него, как динамит, в ожидании того дня, когда все это взорвется. Но даже эта тень неуверенности, этот страх не могут омрачить мою радость от того, что я вижу ее счастливой. В ее жизни было так мало счастья, что последние несколько недель я посвятил тому, чтобы дать ей как можно больше.
Уилла перепрыгивает через скользкий каменный выступ, не заботясь о темно-красное платье, которое она выбрала сегодня, и, опустившись на колени, чтобы коснуться воды, промокает ткань. Она окунает пальцы в воду со вздохом удовольствия, а затем бросает на меня очаровательно недоверчивый взгляд.
— Ты не сказал мне взять купальник.
Я лишь приподнимаю бровь.
— Твоя внезапная скромность неуместна в нашей компании, дорогая. В тебе нет ни одной части, которую я бы не запомнил.
Я делаю паузу и лукаво ухмыляюсь.
— Или не смаковал бы на вкус.
Уилла ухмыляется.
— Ты неисправим.
— Абсолютно.
Она заливается смехом, а затем встает с корточек и стягивает с себя одежду. Подмигнув, она бросает мне в лицо скомканное платье. Я не пытаюсь его поймать, вместо этого вдыхаю ее запах, задерживающийся на ткани, как абсолютный безумец.
Ее изгибы слишком быстро скрываются под водой, но стон удовольствия компенсирует разочарование, опутывая
