потом он произнес. Тихо. Так, что услышала только я:
— Вы хотите видеть ребёнка? — произнес Лагерт, глядя сначала на меня, а потом на родственников.
Мир качнулся. Земля ушла из-под ног. Сердце ударило в ребра так сильно, что в ушах зашумело, а в горле встал ком.
— Да, — выдохнула я, боясь, что если скажу громче, он передумает.
— Хорошо.
Что? Что значит «хорошо»? Мне готовится к новой осаде?
— Что? — я моргнула, чувствуя, как глупо это звучит.
— Я сказал: хорошо, — повторил он, не отводя взгляда.
Теперь уже растерялась я. Я перевела взгляд на седого генерала — тот поднял седую бровь, явно разделяя мое недоумение. Но Лагерт смотрел только на меня. В его глазах не было тепла. Не было примирения. Там был холодный, расчетливый огонь.
— Вы можете остаться в доме, — произнес он, но при этом смотрел не на меня, а на своих родственников, которые наблюдали за этой сценой.
Мир качнулся во второй раз.
— Да неужели? — хмыкнула я, понимая, что как только родственники уедут, генерал может изменить свое решение.
Глава 27
— Восточное крыло. Комната для гостей, — произнес он, снова глядя на старого генерала, который, как мне показалось, едва заметно кивнул.
— Боюсь, что как только ваши родственники уедут, вы снова выставите меня за дверь, не давая возможности видеться с единственным внуком! — произнесла я, сжимая кулаки.
— Под присмотром. Вы не будете покидать эту зону без моего разрешения.
— А вот так мы не договаривались! Какое вы имеете право держать меня, считай, узницей?! — мой голос сорвался на визг.
— Я рад, что мы наконец поняли друг друга, — ровно закончил он.
Я смотрела на него и ничего не понимала. Совсем ничего. Еще минуту назад мы были готовы перегрызть друг другу глотки посреди дороги. А теперь он предлагает мне жить под одной крышей? С ним? В доме, который стал для меня склепом?
Нет. Нет. Здесь был подвох. Огромный, зубастый, пастью капкана. Потому что такие люди, как Лагерт Моравиа, ничего не делают просто так. Не из милости. Не из жалости.
— И какое условие? — прищурилась я, собирая остатки гордости в кулак.
Генерал неожиданно усмехнулся. Впервые за все время. Уголок его рта дрогнул, обнажив ровные, слишком острые зубы. И эта усмешка мне совершенно, катастрофически не понравилась. В ней было слишком много хищного терпения.
— Всего одно, — сказал он.
— Какое?
Он наклонился чуть ближе, и я снова почувствовала этот запах — дым, мороз и древнюю, пробуждающуюся силу.
— Вы будете соблюдать мои правила.
О. Вот теперь всё встало на свои места. Пазл сложился, и картинка получилась пугающей.
Война не закончилась. Она только что переместилась внутрь крепости. И теперь я входила в логово зверя по его собственному приглашению.
— Мне кажется, что мы тут немного лишние, — произнесла герцогиня, уводя мужа в карету. — Мы заедем как-нибудь в другой раз…
Их карета тронулась, покидая пределы особняка.
— За мной, мадам, — послышался голос дворецкого.
Генерал наклонился и что-то шепнул дворецкому. Тот вздохнул и кивнул. И, не обращая на меня никакого внимания, направился в сторону двери, опережая нас на десять шагов. Дверь за ним закрылась.
— Гостеприимненько, — хмыкнула я, осматриваясь по сторонам.
Я поднялась по ступеням, дворецкий открыл дверь, и я шагнула в дом, где мне совершенно не рады.
Я шла за дворецким по коридору так, словно меня вели на эшафот. С той лишь разницей, что на эшафот обычно идут с достоинством. Моё достоинство осталось на подъездной дороге. Вероятно, лежало сейчас в пыли, рядом с колесом, которое генерал Моравиа переставил одной рукой, даже не вспотев, вместе со всей моей блестящей осадой.
Глава 28
Дом изнутри оказался ещё хуже, чем снаружи. Нет, не в плане роскоши. С ней-то как раз всё было в порядке.
Он дышал. Тихо, тяжело, по-старому. Воздух здесь был другим. Он все еще сохранил запах прощания.
От стен тянуло холодком, несмотря на жар в каминах. Под ногами мягко пружинили роскошные ковры с вытертым ворсом — следы поколений, которые ходили здесь до меня. По стенам висели портреты в тяжёлых рамах. Мрачные лица в чёрном. Женщины в кружевах. Мужчины в мундирах с такими же серыми, как у Лагерта, глазами. Среди портретов я увидела старого генерала с супругой. Они смотрели на меня, а я на них.
Что ж, если кому-то стало неловко перед родственниками, это к лучшему.
— Сюда, мадам, — дворецкий Грейвс остановился перед массивной дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде львиной морды.
Он толкнул её. Я вошла.
И замерла на пороге.
Проклятье.
Комната оказалась красивой. Не просто красивой — обманчиво, подлой, рассчитанной красотой.
Высокие окна с тяжёлыми портьерами цвета ночного неба выходили в сад, где чернели голые ветви деревьев. На полу лежал толстый, мягкий ковёр, в который хотелось провалиться босыми ногами. У стены — широкая кровать под балдахином из тёмно-синего бархата. В камине, сложённом из серого камня, уже потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. На столике у окна ждала ваза с живыми, ещё не увядшими белыми розами.
Не роскошь напоказ. Не демонстрация власти.
Настоящий уют. Тот, который создают для дорогого гостя. Для того, чьё возвращение ждали.
И это раздражало меня сильнее, чем если бы генерал поселил меня в чулане с пауками. Потому что чулан — это честно. Чулан — это война. А эта комната была хитростью. Мягкой, тёплой, с ядом внутри, как те яблоки, которыми кормили предателей в старых балладах.
Я прижала к себе сборник стихов, мрачно осматривая комнату.
— Здесь какая-то ошибка, — произнесла я, не сходя с места. Голос прозвучал глухо, словно вата.
— Нет, мадам, — послышался голос позади меня.
— Меня должны были поселить в башне, — усмехнулась я.
— Простите? — переспросил дворецкий. — У нас нет башни…
— В сырой.
— Простите, но у нас нет сырой башни… — Грейвс был в замешательстве.
— Без окон, — мрачно выдохнула я, положив на столик свою книгу. Мимо зеркала я прошла, не глядя. Зачем портить себе настроение видом уставшей, лохматой тетки? Совершенно незачем. Поэтому зеркало подождет до лучших времен.
Грейвс моргнул.
— Желательно с крысами, — добавила я. — И с одним
