матрасом, набитым соломой, которая давно не менялась.
Дворецкий помолчал. Его безупречное лицо дрогнуло — едва заметно, в районе левого глаза.
— Его светлость не упоминал крыс, мадам.
Глава 29
Я тяжело вздохнула, чувствуя, как к вискам приливает тупая боль. Ну конечно. Даже нормально возмутиться не получается. Этот дом не даёт мне ни одной зацепки. Ни одной щели, за которую можно ухватиться гневом.
— Где ребёнок? — спросила я, и голос снова стал чужим. Плоским.
— Маленький господин находится в детской, на втором этаже.
— Я хочу его увидеть. Сейчас же! — прошептала я, снова пройдя мимо зеркала и стараясь в него не заглядывать.
— Разумеется, мадам.
Я замерла. Рука, уже потянувшаяся к тяжёлой золотой броши на воротнике, застыла в воздухе.
— Что?
— Его светлость разрешил вам навещать ребенка десять минут в день под его присмотром.
На этот раз мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Значит, у меня в день есть всего десять минут, чтобы потискать малыша? Всего десять?
— А где расписание, когда я могу навестить внука? — спросила я, требовательно протягивая руку.
Грейвс чуть наклонил голову.
— Не могу знать, мадам. Господин распорядился, чтобы вы четко соблюдали правило. И каждый визит к ребенку согласовывали с ним. Больше он мне ничего не сказал.
Врёт. Все слуги всё знают. Особенно дворецкие. Они знают больше, чем жены, больше, чем священники, больше, чем сами господа. Они знают, в каком ящике стола спрятаны письма любовниц, и в какой чашке треснула ручка, и кто плакал ночью за закрытой дверью.
— Когда я могу увидеть внука?
— Это нужно согласовать с господином генералом. Когда он разрешит, тогда и…
Я уже направилась к двери — быстро, жадно, забыв про усталость, про боль в спине, про грязное платье. И тут же остановилась. Резко. Так резко, что Грейвс едва не налетел на меня.
— Значит, я хочу увидеть его прямо сейчас!
— Одну минутку, — послышался голос Грейвса. — Я сообщу господину, что вы хотите видеть внука.
Дворецкий быстро вышел.
Что-то здесь было не так. Что-то тонкое, как паутина, но крепкое, как цепь. Сначала война. Потом осада. Потом карета поперёк дороги. Потом запрет. Потом издевательское равнодушие. И вдруг, после всего: проходите, мадам, вот вам ребёнок. Правда, на десять минут, но все же!
Так не бывает.
Никогда.
Люди, которые таскают голыми руками полутонные кареты, не сдаются просто так. Они перегруппировываются.
Дворецкий вернулся, а я резко повернулась к нему.
— Что он задумал?
Грейвс кашлянул в кулак.
— Кто, мадам?
— Ваш генерал, — произнесла я, осматривая комнату беглым взглядом.
— Не могу знать, — тихо произнес дворецкий.
— Врёте, — скривилась я, чувствуя усталость.
— Немного, — признал он, и в его голосе впервые за весь день прозвучало что-то почти человеческое. Сухое, старое, усталое.
Надо же. Честный дворецкий. Редкость в этом мраморном склепе.
— И всё-таки? — я посмотрела на него с ожиданием ответа. Обычно мои слуги такого не выдерживают.
Он помялся. Пальцы в белых перчатках нервно теребили край фрака. Потом осторожно произнёс, выбирая каждое слово, словно раскладывал на столе хрупкие фарфоровые фигурки:
— Его светлость только что оставил еще ряд ограничений для вас, мадам.
— Что? — не выдержала я.
Мне это уже не нравилось. Очень не нравилось. Волоски на руках встали дыбом — не от холода, а от того самого древнего, звериного чутья, которое досталось мне от далеких предков. Чутья, которое шептало: опасность, прячь детей, прячься сама.
— Объяснитесь, — холодно произнесла я.
Глава 30
— Вам разрешено видеть ребёнка в оговоренное время, — произнёс Грейвс, и каждое его слово падало на пол, как монета в копилку. — Но это не означает, что вам разрешено делать всё остальное.
Я прищурилась.
— Например? — спросила я, глядя, как бледнеет дворецкий.
— Например, вы не можете забирать его из детской без разрешения его светлости, — начал дворецкий, глядя на свои белые перчатки.
— Что ещё? Вываливайте всё, мистер Грейвс. Не надо стесняться! — произнесла я.
— Менять его распорядок дня. Кормить не по часам. Укладывать не тогда, когда положено.
— Что ещё?
— Отдавать распоряжения прислуге относительно маленького господина. Няне. Кормилице. Прачкам, — загибал пальцы дворецкий.
— Что ещё?
— Нанимать новых нянь или увольнять старых, — перечислял мистер Грейвс.
— Что ещё?
Грейвс замялся. В последний раз.
— Увозить ребёнка из дома. Ни на день. Ни на час. Ни даже на могилу матери.
Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая и острая, как лезвие.
Я улыбнулась. Медленно. Очень медленно. Уголки губ дрогнули, и это была не радость. Это был оскал.
Теперь всё стало понятно.
Генерал не капитулировал. Он не сдался. Он не проиграл. Он просто — как тот хищник, которым он, несомненно, был под своей безупречной кожей — перенёс поле боя. Прямо в дом. Прямо в мою голову. Он дал мне то, чего я хотела больше всего на свете — доступ к внуку — и тут же обставил этот доступ такими стенами, что я оказалась в ещё более искусной клетке, чем та, из которой меня вчера вышвырнули за порог.
Это был не мир. Это была новая война. Тихая. Бесшумная. Сражение, в котором каждое моё движение будет взвешено, измерено и, при необходимости, пресечено. Я сняла испачканные перчатки с рук и бросила их на столик.
— Проводите меня к внуку, — сказала я. Голос был ровным. Слишком ровным.
— Конечно, мадам. Господин генерал разрешил вам визит.
“Разрешил вам визит!”, — скрипела зубами я. “Он что, меня совсем чудовищем считает? Или боится, что я похищу ребенка?”.
Мы вышли в коридор. Грейвс двинулся вперёд — лёгкой, почти бесшумной походкой, и я поймала себя на мысли, что все в этом доме двигаются как хищники. Бесшумно. Плавно. С достоинством тех, кто веками ходил по этим коврам.
Я пошла следом.
Сердце билось всё быстрее. Стук отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Стены. Картины в золотых рамах. Гобелены с выцветшими сценами охоты. Ковры. Лестницы, обитые тёмным деревом, натёртым до блеска. Я почти ничего не видела. Глаза скользили по поверхностям, не цепляясь.
Потому что за ближайшей дверью, за одной из сотен дверей этого дома, находился ребёнок.
Ребёнок моей Лотессы.
Мой внук.
