вас осталось три минуты, — холодно заметил генерал, глядя на циферблат. — Три минуты, и вы покидаете эту комнату.
— Три минуты?! — моему возмущению не было предела.
— Две минуты пятьдесят семь секунд, — ледяным голосом произнес генерал, глядя на меня с таким обжигающим холодом, что мне захотелось плюнуть ему в лицо.
Его профиль был высечен из камня — острый подбородок, сжатые губы, тяжёлые чёрные брови, нависшие над серыми глазами. От него пахло морозом и чем-то ещё — тем самым сухим, обжигающим жаром, который я уже научилась узнавать.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
— Что это вообще такое? — прошептала я, чувствуя, как меня трясет от возмущения.
— Правила.
— Какие ещё правила? — сквозь зубы произнесла я, стараясь не повышать голос и не будить кроху.
— Мои.
— Вы с ума сошли? — выдохнула я, сгорая от бессильной ярости.
— Нет, — произнес генерал, снова поглядывая на часы. — Две минуты пятьдесят пять секунд.
— Вы позволили мне увидеть внука только для того, чтобы выставить через три минуты?
— Две минуты сорок две секунды, — произнес он, сжимая в руках секундомер. — Я не хочу, чтобы вы причинили ребенку вред.
Я почувствовала, как начинаю закипать. Не в горле — ниже. Где-то в груди, под рёбрами, поднималось что-то густое, тёмное, похожее на котёл. Очень медленно. Очень опасно.
— Вы меня совсем за монстра держите? — произнесла я, опешив от такого заявления.
На этот раз он всё-таки поднял взгляд.
Серые глаза встретились с моими. И в них не было холода. Не было высокомерия. Не было того каменного безразличия, к которому я уже успела привыкнуть. В них было что-то другое — тяжёлое, тёмное, почти звериное. И абсолютно, беспощадно серьёзное.
— А кто вы такая, если не монстр? — медленно произнес генерал. — Вы — монстр. И то, что я разрешил вам увидеться с внуком, еще не означает, что я позволю к нему прикоснуться.
У меня перехватило дыхание. Воздух в лёгких вдруг стал густым, как вода.
На секунду мне показалось, что я ослышалась. Что это не он сказал. Что это сказал кто-то другой, из другой истории, где меня нет.
— Что? — прошептала я, чувствуя, как внутри все неприятно сжалось. — С чего вы решили, что я — монстр!
— Вы издевались над собственной дочерью, — произнес генерал так, словно судья выносит приговор.
Я моргнула. Потом ещё раз.
Нет. Я определённо расслышала правильно. Просто это не укладывалось. Просто это не могло быть правдой. Я? Издевалась над Лотессой? Когда?! Я в отличие от других матерей никогда не бросала ее на нянек и учителей. Я лично занималась ею, лично учила ее, лично присутствовала на всех важных событиях, а не ждала, когда в комнату с топотом вбежит няня и скажет, что ребенок пошел!
— Простите? — скрипнула зубами я, глядя на генерала с подозрением.
— Вы постоянно говорили ей, какая она некрасивая, — усмехнулся генерал, глядя на меня сверху вниз.
— Что?!
Глава 34
Голос вырвался слишком громко. Я тут же прикусила губу, но было поздно. В колыбели что-то шевельнулось. Чтобы я такое сказала? Никогда! Меня мать воспитывала так, что я была самой уродливой и тупой на свете, а дочка тети Светы — ангел во плоти, с которой нужно брать пример. Я помню эту боль, которую я испытывала каждый раз, когда смотрела на себя в зеркало. Пусть это и было в том далеком, почти забытом мире, но я никогда бы не заставила свою дочь так же страдать, как и я в детстве! Поэтому она была у меня и умницей, и красавицей, и самой лучшей.
— Вы унижали её, — продолжил он тем же ровным, низким голосом, который, казалось, вибрировал в самом воздухе.
— Вы в своём уме?! — яростно прошипела я.
— Более чем, — заметил генерал, глядя на мою реакцию со всей внимательностью.
Я смотрела на него во все глаза. Мир вдруг стал каким-то странным. Нереальным. Словно пол под ногами слегка качнулся, а стены детской начали расходиться в стороны, как в дурном сне.
— Вы слышите, какую чушь несёте? — прошептала я.
— Я говорю правду, мадам, — заметил генерал.
— Я могу пригласить сюда всех своих слуг. Пусть они расскажут вам правду! — заметила я. — Мне ваши слуги не интересны. Я знаю, что они скажут лишь то, что угодно хозяйке. И подтвердят то, о чем их попросят, — произнес генерал.
Я с трудом удержалась, чтобы не повысить голос. Малыш завозился во сне, крошечная губка вытянулась бантиком, и я инстинктивно замолчала, боясь потревожить детский сон.
Генерал тоже посмотрел на колыбель. На секунду его лицо стало другим — не каменным, не хищным. Напряжённым. Как у человека, который прислушивается к чему-то очень важному. Он подождал. Убедился, что ребёнок снова затих, дышит ровно, сопя носом.
И лишь потом продолжил.
— Более того. Вы её били.
У меня подкосились ноги.
Если бы рядом не стояла колыбель, я бы, наверное, действительно села. Прямо на пол, на этот мягкий, тёплый ковёр, который пах детским мылом и чем-то ещё — может, лавандой, может, молоком кормилицы.
— Я... что?
Вот теперь у меня дрожали руки. Я? Била ребенка? Меня пороли как сидорову козу, когда я бегала по квартире. И я прекрасно помню обжигающий удар ремня и собственную истерику. Поэтому я никогда не поднимала руку на дочь. Зачем ей терпеть такие унижения, если можно достучаться словами. Объяснить!
— Били.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. И ни один из нас не шутил.
В этом и был весь ужас.
Не в словах. В том, что он верил в них. По-настоящему. До последней буквы.
— Откуда... — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Откуда у вас такие подробности? Кто вам такое сказал?
— Ваша дочь сама мне рассказывала. И даже показывала след от вашего удара, — произнес генерал. На плече.
Меня словно ударили. Не по лицу. Гораздо сильнее. Куда-то под рёбра. Туда, где ещё оставалось сердце, где ещё теплилось что-то, кроме горя и ярости.
— Быть такого не может. Лотесса никогда бы такого не сказала.
— Правда?
Его голос был тихим. Почти ласковым. И от этой ласки мне стало ещё
