Войдите.
На пороге появилась молоденькая горничная. Лет шестнадцати, не больше. Смущённая, испуганная, с подносом в руках, который она прижимала к груди, как щит. Словно её отправили в клетку к голодному зверю и предупредили, что зверь кусается.
— Мадам... Его светлость распорядились приготовить для вас ванну. Он сказал, что от вас пахнет, как от солдата.
Глава 37
Я прикрыла глаза.
Ванну.
Боги.
Ванну.
Только сейчас, с этой фразы, я поняла, насколько устала. Настолько, что даже бестактное замечание пропустила мимо ушей. Насколько замёрзла — до самой кости, до самого мозга, до того места, где раньше жила надежда. Насколько давно не чувствовала себя человеком. Последняя нормальная ванна была... когда? Перед родами Лотессы? Боже, сколько времени прошло с того момента.
— Хорошо, — устало сказала я.
Горничная явно ожидала сопротивления. Крика. Приказа выметаться. Поэтому удивлённо моргнула, и её ресницы дрогнули, как крылья бабочки.
— Мадам?
— Я сказала: хорошо, — сдалась я, понимая, что пугаю даже свое отражение в зеркале.
Девушка буквально расцвела. Плечи расправились, поднос перестал дрожать.
— Сейчас всё будет готово. Травы, масла, чистое бельё...
— Иди, — перебила я. — Спасибо.
Она сунулась было в реверансе, потом спохватилась, что поднос всё ещё в руках, и юркнула за дверь так быстро, что я услышала, как её туфельки зашуршали по коридору.
Через несколько минут другая горничная — постарше, с добрым лицом и молчаливыми руками — проводила меня в небольшую мраморную купальню, которая находилась в смежной комнате.
Комната была маленькой, уютной, совсем не такой, как остальной дом. Стены из светлого мрамора с прожилками, похожими на застывший дым. Пол — тёплый, с подогревом, я почувствовала это босой ногой. В центре — глубокая ванна, вырубленная из цельного куска камня, с бронзовыми львиными лапами вместо ножек. Пар поднимался над водой густыми, ленивыми клубами. Воздух пах лавандой — не той резкой, аптечной, а мягкой, полевой, с нотками мёда и скошенной травы.
Я стояла возле ванны и смотрела на неё так, словно никогда раньше не видела ничего прекраснее.
Потом начала расстёгивать платье.
Пальцы дрожали. От усталости. От нервов. От всего сразу. Пуговицы не слушались, выскальзывали, как живые. Тяжёлая чёрная ткань соскользнула вниз, шурша по мрамору. Следом корсет — я выдохнула, когда рёбра наконец-то получили свободу. Рубашка. Чулки. Всё это легло на пол чёрной, жалкой кучей.
Я шагнула в воду.
И едва не застонала от облегчения.
Горячая. Обжигающе горячая. Такая, от которой кожа краснеет, а мышцы начинают таять, как воск. Тепло медленно проникало в тело — в плечи, которые я невольно сжала. В шею, затекшую от гордо поднятой головы. В спину, в поясницу, в ноги — туда, где всё ещё жила память о жёстком каретном сиденье, о деревянной кромке, о холодных ночах под дождём.
Я откинулась на бортик, закрыла глаза. Вода мягко обнимала меня, поднималась до ключиц, до подбородка. Пар щекотал лицо. Где-то далеко тикали часы — те же, что и в коридоре, только теперь их звук был приглушённым, добрым.
Глава 38
И передо мной сразу возникла Лотесса.
Маленькая. Лет пяти. С мокрыми золотистыми волосами, прилипшими к щекам. С капельками воды на ресницах. В одной руке — деревянная уточка, от которой откололся кусочек краски.
— Мама! Вода горячая! — послышался недовольный детский голос.
— Потому что ты опять полезла в неё раньше времени? — спрашивала я, глядя на мое солнышко.
— А если она остынет? — в голосе дочери столько серьезности.
— Тогда мы подогреем.
— А если совсем остынет?
— Тогда я куплю новую воду. У торговца на рынке. Скажу: дайте мне самую горячую, какую только можете найти, — шутила я, видя, как она улыбается.
Она смеялась. Звонко, задыхаясь, плюхаясь по воде ладошками, так что брызги летели до самого потолка. Она была такой настоящий, такой живой. Я помнила, как пахла её мокрая кожа — молоком, детским мылом и чем-то неуловимым, что бывает только у маленьких детей. Запахом, который нельзя купить, нельзя подделать, нельзя забыть.
У меня защипало в глазах. Вода в ванне вдруг стала мутной, расплывчатой.
Я резко открыла глаза.
Пустая купальня. Мраморные стены. Пар. Тишина, в которой слышно только, как капает вода с бронзового крана.
И никакой Лотессы.
Никогда больше не будет.
Горничная осторожно мыла мне волосы — мягкими, уверенными движениями, не спрашивая разрешения. Её пальцы массировали кожу головы, и я почти не замечала её прикосновений. Потому что мысли были далеко. Слишком далеко.
Последний год. Последние письма. Последние встречи.
Когда всё изменилось?
Когда?
Я попыталась вспомнить. И вдруг поняла, что не могу. Словно кто-то постепенно стирал мою дочь. По кусочку. По маленькому кусочку. Как художник, который берёт мягкую тряпку и проводит по ещё не высохшей акварели — и краски расплываются, теряют контур, превращаются в блёклое пятно.
Сначала исчезли длинные письма. Те, в которых она описывала каждую мелочь — как пахнет сад после дождя, какую книгу читает, как смеялся Лагерт, когда она рассказывала ему про свою новую шляпку. Потом визиты стали короче. Раньше она приезжала на неделю, оставалась ночевать, утром мы пили кофе в постели. Потом — на день. Потом только на обед.
Потом исчезли разговоры, откровения, тепло.
Раньше она могла часами сидеть со мной возле камина, поджав ноги, с чашкой чая в руках. Рассказывать о пустяках. Смеяться над глупыми соседками. Жаловаться на мужа — не со зла, а так, как жалуются все жёны, — с любовью, с иронией, с той особой интонацией, которая означает: всё хорошо, просто нужно выговориться.
А потом...
Потом всё стало другим. Чужим. Холодным. Отстраненным.
— Как ты себя чувствуешь, мамочка? — ее голос звучал ровно, без единой искорки тепла.
— Хорошо, — вздохнула я, понимая, что это не моя дочь. Кто-то другой.
— Когда приедешь? — спрашивала я, чувствуя, как под ребрами бьется надежда.
— Пока не знаю. Напишу.
Ее тон. Ее выражение лица. Она разговаривала со мной с безукоризненной вежливостью. Но я чувствовала эту холодную стену.
— Ты счастлива? Все в порядке? — с тревогой спрашивала я, не понимая, что случилось.
— Конечно, мама.
Коротко. Правильно. Безупречно.
Как если бы она репетировала эти ответы перед зеркалом. Как если бы рядом стоял кто-то, кто учил её, что говорить матери, а что — нет.
Глава
