39
Я нахмурилась, и вода в ванне чуть выплеснулась от моего движения.
Почему раньше мне это не казалось странным? Почему я решила, что это просто замужество? Что все дочери однажды отдаляются, что это закон природы, как приливы и отливы? Почему я утешала себя, что она занята, что у неё свой дом, свой муж, свои заботы?
А если дело было не в этом?
Если что-то происходило?
Что-то, чего я не заметила. Что-то, от чего она пряталась за короткими, вежливыми фразами. Что-то, из-за чего она перестала присылать мне свои рисунки — она ведь рисовала, когда была расстроена, и прятала эти рисунки в конверты, чтобы я не видела слёз на бумаге.
Горничная помогла мне выбраться из ванны. На плечи легла чистая, тёплая накидка из мягкого хлопка — чужая, не моя. Даже запах был чужим — лаванда и что-то ещё, едва уловимое, вроде бы чистое, но не родное.
Всё здесь было чужим.
Дом. Комната. Временная одежда, которую мне принесут вместо моего пыльного платья. Постель, в которой я буду спать. Зеркало, в котором я буду видеть себя.
Только ребёнок был моим.
И память о Лотессе.
И даже эта память теперь казалась мне зыбкой, ненадёжной, как старая карта, на которой давно изменились берега.
— Мадам, вам принести ужин? — Горничная заглядывала в лицо, словно боялась, что я снова рассыплюсь.
Я покачала головой.
— Нет. Спасибо, — прошептала я, чувствуя, что мне кусок в горло не лезет.
— Как скажете, — кивнула горничная, не настаивая. — Но, может, все-таки поедите? Господин велел вас накормить.
Девушка виновато опустила глаза, и я увидела, как дрожат её ресницы. Бедняжка. Ей, наверное, сказали: «Не перечьте ей, она в горе, она может укусить».
Я невольно усмехнулась. Криво, горько.
Ах, конечно! Вспомнил о гостеприимстве. Забавно это видеть.
Меня можно не подпускать к ребёнку. Можно ненавидеть. Можно считать чудовищем, которое издевалось над собственной дочерью. Можно запирать в восточном крыле, как опасную душевнобольную.
Но голодной оставить нельзя.
Генерал Моравиа был удивительно, до бешенства раздражающим человеком. Он не умел быть просто врагом. В нём всегда было что-то ещё — забота, спрятанная за приказами, внимание, замаскированное под контроль. И это сводило меня с ума сильнее, чем его холод.
— Хорошо. Принесите что-нибудь лёгкое. Суп. Хлеб. Что угодно.
Горничная просияла — по-настоящему, по-детски — и убежала, прижимая к груди пустой поднос.
А я подошла к окну.
Во дворе уже сгущались сумерки. Небо было серо-лиловым, с багровыми полосами там, где садилось солнце. В окнах дома зажигались огни — один за другим, тёплые, жёлтые, живые. Где-то там, в одном из этих окон, сейчас находился мой внук. Маленький мальчик с тёмными волосами и сжатым кулачком, из-за которого мы с генералом были готовы перегрызть друг другу глотки.
Глава 40
А где-то там, в этом же доме, осталась правда. О том, что произошло между мной и дочерью за последний год, пока я была слепа от собственной любви и гордости.
Я резко повернулась от окна.
Нет.
Так дальше нельзя.
Я могу сколько угодно сидеть в этой красивой комнате, пить тёплый суп, спать в чистой постели. Могу сколько угодно воевать за право видеть ребёнка. Но всё это будет бессмысленно, пока я не пойму одного.
Мне нужны ответы.
Настоящие.
Не слова генерала, сказанные в пылу ссоры. Не мои собственные воспоминания, которые теперь казались мне ненадёжными, как сон. Не слухи, не догадки, не домыслы.
Мне нужны факты. Я должна понять, когда изменились письма.
Бумага. Чернила. Почерк моей дочери.
Я подошла к стене, где висел маленький бронзовый колокольчик с шёлковым шнуром, и дёрнула за него. Звук был тихим, но где-то в глубине дома, знала я, его услышат.
Через минуту на пороге появился Грейвс.
Разумеется. Словно ждал за дверью, прислонившись к стене, с блокнотом в руках. Безупречный, как всегда, — ни одной складки на фраке, ни одного волоска, выбившегося из причёски. Только глаза выдавали — красноватые, усталые, как у человека, который тоже не спал несколько ночей.
— Мадам, чем могу быть вам полезен? — спросил он.
— В моем возрасте тёплый плед полезней мужчины, — пошутила я, видя, как дворецкий слегка улыбнулся моей шутке. — Отправьте человека в моё поместье. Немедленно.
— Конечно, мадам.
— Мне нужны мои вещи, — задумалась я.
— Всё привезут, мадам.
— Все платья. Тёплые. Повседневные. Не только траур.
— Да, мадам.
— И все личные бумаги. Шкатулку с левого туалетного столика. Скажите слугам, они всё отдадут. Они знают эту шкатулку.
Дворецкий кивнул, делая пометки в блокноте. Перо скрипело по бумаге — тихо, но в этой тишине казалось оглушительным.
Я помедлила.
Сердце вдруг забилось чаще. Я почувствовала, как к горлу подступает что-то острое, горячее. Но заставила себя говорить ровно.
— И письма моей дочери.
Грейвс впервые поднял глаза. Встретился со мной взглядом — и я увидела в его глазах не удивление. Понимание. Он понял, что я имею в виду. Не те вежливые записки, которые я получала в последние месяцы. А все. Те, что хранились в шкатулке. Те, что она писала мне до замужества. Те, что писала, будучи здесь, в этом доме. Те, что, может быть, она писала кому-то ещё.
— Все письма? — переспросил он тихо.
— Все. Каждое. От первого до последнего. Спросите у моего дворецкого. Он знает, в каком ящике стола они лежат. Пусть их привезут, — кивнула я.
— Хорошо, мадам.
Он уже собирался уйти. Но я остановила его.
— И ещё.
— Да, мадам?
— Согласуйте завтрашний визит к ребенку с генералом, — попросила я. — Так сказать, заранее.
Он слегка поклонился — не холодно, не формально, а так, как кланяются человеку, которого уважают, даже если боятся.
— Я передам ему лично, мадам. Как только он даст ответ, я тут же сообщу его вам.
Дверь закрылась за ним. Мягко, беззвучно.
Я снова осталась одна.
Но теперь тишина была другой. Не оглушающей, не давящей. А напряжённой, заряженной томительным ожиданием.
И впервые за всё время я поняла, что ищу уже не способ попасть к внуку. Не способ выиграть войну у генерала. Не способ доказать, что я имею право быть рядом с ребёнком.
Я ищу ответ на другой вопрос.
Тот, от которого у меня стынет кровь и дрожат руки, хотя в комнате тепло.
Почему моя
