Обреченные души - Жаклин Уайт

— Много ли ты знаешь о богах, йшера? Скажи мне, чему тебя учили о нас?

Вопрос удивил меня. Я ожидала, что он выполнит мою просьбу, а не ответит своей.

— Могу признаться, что мне следовало бы больше слушать своих наставников, — сказала я; нотка застарелого стыда окрасила мой голос. — Хотя они всегда говорили только о богинях-близнецах. И даже тогда я не верила по-настоящему, что они существуют.

Низкий смешок донесся из темноты.

— Нет, я так и думал, — звук его веселья сделал что-то странное с моей грудью, ослабив то, что было затянуто слишком туго. — Очень хорошо. Тогда позволь мне рассказать тебе о звездах, но сначала о том, кто их создал.

Он пошевелился: цепи тихо звякнули, когда он устроился у разделяющей нас стены. Наши руки оставались сцепленными; его большой палец иногда касался моей кожи жестом, который казался почти рассеянным.

— В бесформенной пустоте до начала времен, — начал он; его голос приобрел ритмичность, напомнившую мне старых жрецов, певших в храме моего отца, — был только один, Творец, Зорихаэль, обладавший силой чистой сущности.

Я закрыла глаза, позволяя его словам омывать меня. Серебряные нити, казалось, реагировали на его голос, светясь ярче за моими веками.

— Из своей первозданной силы он сформировал основы существования, создав трех божественных братьев и сестер для поддержания космического равновесия. Чтобы управлять циклом смертности, он создал Вхарока, Бога Плоти и Крови, чьи владения охватывали продолжение жизни и силу самопожертвования.

Мой муж, бог, который разорвал меня на части всего несколько часов назад. Который управляет циклом смертности. Я поежилась.

Пальцы Смерти крепче сжались вокруг моих, словно он мог почувствовать направление моих мыслей.

— Чтобы наблюдать за потоком самого времени, — продолжил он, возвращая меня к истории, — он создал близнецов. Люмару Рассвета, хранительницу начал, и Никсис Заката, стражницу концов.

Эти имена я знала, ради них я посещала храм. Им меня заставляли поклоняться. Серебряные нити, казалось, пульсировали в такт каждому слогу, сплетая в темноте более сложные узоры.

— Задолго до того, как пало первое королевство, до того, как были созданы новые боги, до того, как они обратились друг против друга и пролились кровью в мир смертных, были только они, — голос Смерти смягчился, став почти благоговейным. — Люмара создала многое. Из ее дыхания родились облака. Из ее слез — океан. Из ее плоти появилась земля. Никсис, с другой стороны, могла приносить только концы. За исключением… за исключением ее горя… — он сделал паузу. — Из ее горя появились звезды.

Я открыла глаза, привлеченная обнаженными эмоциями в его тоне. Серебряных нитей стало больше, они заполняли пространство между нашими камерами своим неземным светом. Смерть не мог их видеть — или, по крайней мере, не подавал виду, что может, — но они, казалось, реагировали на его слова, сливаясь в формы, которые намекали на историю, которую он рассказывал.

— Первородная Богиня Заката однажды полюбила существо из чистого света, — продолжил Смерть, — небесного духа, который никогда не мог обрести форму. Существо, отколовшееся от той же сущности, что создала первородных. Она звала его Эйрос, что на нашем древнем языке означает «надежда».

Я попыталась представить себе это — богиню концов, влюбившуюся в существо, сотканное из света и надежды. В этом противоречии была красота его невозможности.

— Но когда Никсис попыталась придать ему земную форму, он увял, — сказал Смерть: его голос был полон древней скорби. — Она умоляла свою сестру, умоляла Вхарока, умоляла даже… Творца, использовать их способности. Но они не могли ей помочь, ибо смертная форма не могла вместить его.

Одна из серебряных нитей возле моего лица скрутилась в спираль, а затем растворилась в пылинках света, которые разлетелись, как пыль.

— В отчаянии она разбила то, что осталось от его сущности, на тысячу осколков, разбросав их по почерневшему небу, чтобы никогда не забывать его сияние, — большой палец Смерти медленно очертил круг на моей ладони. — Эти фрагменты стали звездами — каждый из них был умирающим угольком того, что могло бы быть.

У меня защемило в груди от красоты и трагизма этой истории. Я никогда не слышала, чтобы звезды описывали так — как осколки потерянной любви, разбросанные по тьме как памятник горю.

Сказка о Никсис и ее разбитой любви задела во мне что-то живое — возможно, потому, что я тоже знала, что значит держать боль внутри, пока она не превратится во что-то совершенно иное. У меня было свое собственное созвездие горя: каждая звезда — это потерянный человек, отнятое достоинство, отвергнутый выбор. Но в моих страданиях не было ничего прекрасного, не было никакой космической поэзии в том, что со мной сделали.

— Это не очень счастливая история, — сказала я; мой голос был хриплым от эмоций, которые я не хотела называть.

Пальцы Смерти сжали мои: нежное давление, которое странным образом воспринималось как утешение.

— Я еще не закончил, — упрекнул он, и что-то в его тоне заставило меня подумать, что он улыбается в темноте. — Какая нетерпеливая.

Обвинение вызвало у меня смешок, звук был странным и ржавым в сырости подземелья.

— Я предпочитаю думать об этом как об энтузиазме, — мягко возразила я, удивив саму себя почти игривым ответом.

Из него вырвался вздох, слишком тихий, чтобы быть смехом, но, тем не менее, искренний звук.

— Значит, энтузиазм, — уступил он. — Продолжать?

Я кивнула, а затем вспомнила, что он меня не видит.

— Пожалуйста, — сказала я, откидываясь на холодную каменную стену, устраиваясь так, чтобы наши руки могли оставаться сцепленными.

Серебряные нити, казалось, пульсировали сейчас ярче, сплетая в темноте замысловатые узоры. Одна из них обвилась вокруг наших соединенных рук, как нечто живое; ее свет отбрасывал тени на мою кожу. Я заставила себя отвести от нее взгляд, сосредоточившись вместо этого на утешительной тяжести пальцев Смерти на моих.

— Никсис никогда не прекращала искать любовь, подобную своей первой, — продолжил Смерть; его голос приобрел тот же ритм рассказчика, который делал невозможным не втянуться. — Она искала века, возможно, тысячелетия. Другие боги насмехались над ее одержимостью, называя ее слабостью. Но Никсис, будучи стражницей концов, понимала лучше большинства, что некоторых вещей стоит ждать.

— В конце концов, она спустилась в мир смертных, облаченная в тени, в поисках того, чему не могла дать имени, — сказал Смерть, понизив голос, словно делясь тайной. — И она нашла это. Не в боге. Не на троне. А в смертном человеке — том, кто смеялся, как ее Эйрос, чья душа мерцала знакомым светом.

Серебряные нити за моими закрытыми веками складывались