повернувшись к нему лицом. — Ты считал её смертной? — из меня вырвался смешок, в котором звучало неверие.
— Я не слабоумный, брат, — огрызнулся он, и гнев вернулся в его тон. — Я знал, что в бастарде Элдрина течёт божественная кровь — я пролил достаточно её, пока он искал её полубожественную мать, — он издал рык; его божественность давила на руны на сковывающих его кандалах. — Но она так и не вознеслась. Она всего лишь спящая полубогиня, практически смертная.
Я замер; мой взгляд обострился, когда я посмотрел на него. Неужели он не знал, кто она такая? Его борьба продолжалась; кровь непрерывно струилась из того места, где кандал врезался в его плоть, образуя небольшую лужу у его ног.
Он не знал. Он действительно не знал.
Ещё один резкий смешок сорвался с моих губ.
— О, Вхарок, — мой голос сочился презрением, — она не «всего лишь» что-то. Она — всё, — я сделал паузу, позволяя ему осмыслить мои слова. — Неужели ты правда не узнал её глаза? У кого ещё глаза напоминают звёзды, брат?
Неуверенность, даже ужас мелькнули на лице Вхарока. Его борьба с кандалом замедлилась, пока он изучал бессознательную форму Мирей у меня на руках; его чёрные глаза сузились, когда они проследили за серебряными нитями в её волосах, за едва уловимым свечением, начавшим исходить от её кожи, которое отмечало её как полностью божественную.
— Нет, — выдохнул он; слово было почти неразличимо. Затем громче, с нарастающим ужасом. — Нет. Она не может… Это невозможно…
— Нет? — переспросил я, наблюдая, как понимание распространяется по его лицу, словно чума. — Женщина, которую ты пытал, ломал, считал своей, — я сделал паузу, позволяя словам осесть между нами, как яд, — она будет такой же могущественной, а то и более, чем даже ты.
В ответ он оскалил зубы — скорее вызов, чем ответ. Жест был таким приземлённым, таким животным, что я не смог сдержать очередного смешка.
— Я устал от этого, — я усмехнулся, перехватывая Мирей так, чтобы её голова покоилась ближе к моей груди. — Так много дел: души, которые нужно судить, месть, которую нужно спланировать, маленькая богиня, которой нужно поклоняться, — я притворно вздохнул. — Наслаждайся этим временем в одиночестве, брат. Возможно, подумай о своём выборе, пока я убираю за тобой грязь, как и всегда.
Я подмигнул ему, прежде чем отвернуться, переключив внимание на окружающую нас структуру. Его рёв прозвучал как сырой и дикий, когда его борьба стала отчаянной, больше не подпитываемая слепой яростью, а чем-то более близким к панике.
Затем я высвободил свою силу.
Сердце подземелья померкло; раствор осыпался между древними камнями. Опорные балки застонали, когда вес, который они несли веками, внезапно стал невыносимым.
И души. О, души. Они сами шли ко мне, так же как я тянулся к ним; все до единой. Каждый стражник, который закрывал глаза на страдания Мирей. Каждый слуга, который шептал жестокие слова у неё за спиной. Каждый дворянин, который сторонился её из-за её странностей. Я чувствовал, как они рассеяны по замку над нами: крошечные огоньки сознания, которые мерцали в растущей тьме моего восприятия.
Они летели ко мне в потоке холодного огня, крича, разбиваясь, растворяясь во мне, как дыхание на ветру. Некоторые понимали, что происходит в их последние мгновения. Я чувствовал вкус их ужаса, резкий и сладкий на моём языке. Другие были задуты до того, как к ним пришло понимание; их души отделялись от смертных форм с изящной легкостью, с какой опадают лепестки с умирающего цветка.
Эрис, старый стражник, ушёл первым. Я нашёл его в трёх коридорах отсюда; он бежал на звуки разрушения с обнажённым мечом. Его душа была потрёпанной, но не запятнанной истинной злобой. Я поглотил её осторожно, позволив ему с достоинством быстро уйти. Финн, молодой, умер в растерянном ужасе; его душа раскололась, когда он пытался бежать из рушащегося дворца. Переход Тэвина был где-то между ними двумя: покорность смешалась с облегчением, словно какая-то часть его давно ждала этого конца.
Над нами начал падать сам Варет. Не только подземелье, не только замок, но и всё королевство, построенное на лжи и божественном пленении. Я чувствовал, как земля реагирует на моё пробуждение; сама почва вспоминала того, кто вылепил её из первозданного хаоса. Здания трескались и складывались. Улицы прогибались. Сам воздух, казалось, разрежался, когда реальность прогибалась под тяжестью высвобожденной божественности.
Но не Вхарок. Пока нет.
Я посмотрел на своего бывшего друга, брата, предателя и увидел, как в его глазах зарождается безудержная ненависть. Он был так уверен в своей силе, так уверен в своём завоевании. Он забыл одну фундаментальную истину.
Я был его Богом.
К сожалению, я не мог уничтожить его одной лишь мыслью, учитывая, что он родился из тех же углей, что и я. Но я мог сделать оставшуюся часть его существования невыносимо некомфортной.
Стены вокруг нас треснули, затем сложились, растворяясь в тумане, когда свет из другого царства просочился сквозь растворяющийся барьер между мирами. Серебро и тень смешались, струясь, как жидкая ночь, вокруг рушащихся камней нашей тюрьмы. Моё царство. Владения, которыми я правил с тех пор, как время ещё не имело смысла, звали меня после десятилетий разлуки.
Разлом развернулся позади меня, как крылья, которые я давно забыл, как использовать, — портал между реальностями, который рябил возможностями. Сквозь него я мог ощутить ландшафт своего царства. Мой собор из кости и тени, сводчатые потолки, тянущиеся к бесконечной тьме, трон, истекающий полночью в ожидании возвращения своего хозяина.
Глаза Вхарока расширились, когда он увидел разлом; ужас сменил ярость в его взгляде.
— Ты заберёшь её туда? В О'ссавайн?
— Разумеется. Ничто в моём царстве никогда не причинит ей вреда намеренно, — ответил я: мой голос стал ещё жёстче, я хотел, чтобы он понял, что я никогда не позволю ему или кому-либо ещё причинить ей боль. — Ничто там не посадит её в клетку, не потребует её подчинения, не попытается сделать её меньше, чем она есть.
Я почувствовал, как разлом зашевелился от моего внимания; тени извивались, как нетерпеливые змеи, костяные арки мерцали от предвкушения. Дом. После стольких лет заточения в смертном камне моё царство звало меня с голодом, который был равен моему собственному.
Замок застонал над нами: камень и дерево сдавались неизбежному обрушению. В отдалённых коридорах кричали стражники; их голоса были тонкими от ужаса, когда они становились свидетелями невозможного, а затем смолкали, когда я забирал и их души тоже. Сами основы Варета рушились; реальность искажалась вокруг эпицентра божественного пробуждения.
— Она возненавидит тебя за
