взгляды на её окна. Представила, что они могут вернуться. Завтра. Через неделю. Когда Калеба не будет рядом.
Но Калеб был здесь. И, кажется, не собирался уходить.
Она отлепилась от двери и пошла на кухню.
Чай они пили молча. Рози сидела, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в тёмное окно. Калеб сидел напротив и смотрел на неё — не пристально, не требовательно, просто... наблюдал. Ждал.
И она заговорила.
— Джеймс, — сказала она тихо, не отрывая взгляда от окна. — Мой бывший муж. Он... он не всегда был плохим. Сначала — хорошим. А потом начал пить. И проигрывать в карты. И когда я пыталась с ним говорить, он... злился.
Она замолчала, подбирая слова. Калеб не торопил.
— Сначала просто кричал. Потом хватал за плечи, тряс. Один раз ударил по лицу — на следующий день извинялся, плакал, обещал, что больше никогда. Я верила. А потом... потом он перестал спрашивать. В спальне. Просто брал, что хотел, а я считала трещины на потолке и ждала, когда это закончится.
Её голос стал совсем тихим, почти шёпотом.
— Я боялась его. Каждую ночь. Каждый день. Даже когда он ушёл и оставил меня с долгами, я боялась, что он вернётся. До сих пор боюсь.
Она замолчала. В кухне было тихо, только сверчок стрекотал за окном да Моррис мурчал под столом.
Калеб долго не отвечал. Потом поставил кружку на стол и сказал:
— Никто, слышите, никто больше не посмеет вас тронуть — сказал Калеб. — Вы боитесь, значит вы продолжаете жить. Работать. Улыбаться вашему юному помощнику. Оставлять мёд у двери незнакомцу. Это... редкость и сила.
Рози сглотнула ком в горле. Никто никогда не называл её сильной. Она сама не считала себя такой. Но сейчас, глядя в его светлые глаза, она почти поверила.
— Если он вернётся, — продолжил Калеб, и его голос стал чуть твёрже, — я буду здесь. Если те двое вернутся — я тоже буду здесь. Это не угроза им. Это обещание вам.
Она не нашлась, что ответить. Просто сидела и смотрела на него, чувствуя, как что-то внутри — старое, омертвевшее, покрытое коркой льда — даёт крошечную трещину. И сквозь эту трещину пробивается что-то тёплое. Живое.
Моррис вспрыгнул на стол и требовательно мяукнул. Рози вздрогнула, потом рассмеялась — нервно, с надрывом, но всё же рассмеялась. Калеб чуть приподнял уголки губ — почти улыбка.
— Поздно уже, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо. За... всё.
Он кивнул и тоже встал.
Они разошлись по комнатам. Рози поднялась наверх, закрыла дверь, но сегодня снова не стала подпирать её сундуком. Просто легла в кровать и уставилась в потолок.
Трещины были на месте. Она знала их наизусть — каждую, до единой. Но сегодня, глядя на них, она думала не о Джеймсе. Она думала о светлых глазах в дверном проёме. О тихом голосе, сказавшем «это не ваша вина». О секаторе в жилистой руке — оружие, которое не понадобилось, потому что достаточно было просто быть.
И впервые за долгие годы Рози уснула, не боясь того, что принесёт завтрашний день.
Трещины на потолке. (Калеб)
Калеб лежал на спине, глядя в тёмный потолок, и слушал, как за окном шелестит жасмин. В комнате пахло сушёными травами и старой древесиной — запахи, которые за эти дни стали почти родными. Почти.
Сон не шёл.
Он прокручивал в голове сегодняшний вечер снова и снова, как заезженную пластинку. Вход в лавку. Двое мужчин. Её лицо — белое, перекошенное страхом, с расширенными зрачками. И рука этого напыщенного ублюдка на её плече.
Калеб сжал кулаки под одеялом. Пальцы всё ещё помнили рукоять секатора — холодный металл, удобно лёгшее в ладонь. Он не планировал вмешиваться. Он работал в саду, когда услышал голоса. Сначала не придал значения — покупатели, обычное дело. Но потом что-то изменилось. Тон. Интонация. Та особенная, скользкая вибрация в голосе мужчины, которую Калеб узнал бы из тысячи. Так говорят те, кто считает, что им всё позволено. Так говорил его бывший хозяин. Так говорили богатые матроны, приходившие к нему после боёв.
Так говорят шакалы, уверенные в своей безнаказанности.
Он вошёл в лавку, не думая. Тело среагировало раньше разума — старая, отточенная годами привычка: оценить угрозу, занять позицию, быть готовым. Секатор в руке — случайность. Или нет? Может быть, какая-то часть его сознания нарочно не выпустила инструмент, понимая, что с пустыми руками он чувствует себя голым.
Гарет. Бран. Он запомнил имена. Запомнил лица — первое, красивое и жестокое, второе, хитрое и трусливое. Он видел таких сотнями. На арене, в толпе зрителей, среди работорговцев. Мужчины, которые считают, что женщины им что-то должны. Что красивые слова и дорогие подарки — это плата за право обладать. А если женщина отказывается, они злятся. Сначала — сладкие речи, потом — намёки, потом — руки.
Гарет прошёл этот путь до конца. Схватил её. Притянул к себе.
Калеб помнил, как внутри него что-то щёлкнуло. Холодное, спокойное, смертоносное. То, что просыпалось на арене за мгновение до того, как он убивал. Он не испытывал ярости — ярость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Ярость затуманивает разум, замедляет движения, заставляет ошибаться. Вместо неё пришёл лёд. Чистый, прозрачный, абсолютный.
Он мог убить Гарета. Прямо там, в лавке, одним движением. Секатор — не меч, но для его рук достаточно. Один удар в шею, и этот напыщенный ублюдок захлебнулся бы собственной кровью на полу среди разбитых горшков. Бран попытался бы бежать — он не успел бы. Два тела. Чисто, быстро, без свидетелей. Он умел это делать.
Но он не стал.
Не потому, что не хотел. И не потому, что боялся последствий — смертная казнь для раба, убившего свободных граждан, была бы скорой и публичной, но Калеб давно не боялся смерти. Он не стал убивать, потому что она смотрела.
Рози.
Она стояла, прижавшись к прилавку, и в её глазах было столько страха, что у него перехватило дыхание. Страха не перед Гаретом — или не только перед ним. Страха перед насилием. Перед кровью. Перед тем, во что мог превратиться этот вечер, если бы он сделал то, чему его учили.
Если бы он убил этих двоих у неё на глазах, она бы никогда не оправилась. Она бы смотрела на него и видела не защитника — чудовище. То самое чудовище, которым его сделала арена. И она бы боялась его снова. Заперла бы дверь. Подпёрла сундуком.
