тоне с тех пор, как я был человеком. Они не осмеливались. Она либо дерзкая, либо глупая. Наверное, и то, и другое. Мне бы не хотелось, чтобы она меня развлекала, но вот мы здесь.
— Нет, — просто отвечаю я.
Она недоверчиво поднимает брови.
— Нет?
— Ты можешь разорвать эту чёртову связь между нами? — резко спрашиваю я, делая шаг вперёд.
Она пожимает плечами.
Пожимает плечами.
Блять. Эта чёртова девчонка. Она даже не удосуживается ответить мне, прежде чем попытаться выхватить книгу у меня из рук. Я поднимаю её над головой, так что, если она не собирается взбираться на меня, как на дерево, ей конец.
— Как, по-твоему, я должна разорвать связь, если ты не отдашь мне гримуар?
— Откуда мне знать, что ты не откроешь ещё один портал и не впустишь их за мной?
Это её заинтересовало.
— Кого?
— Не твоё чёртово дело. Я тебе не доверяю. Ты мне не нравишься. Я не хочу быть привязанным к тебе, как гребаная собака на поводке, так что, если ты не можешь гарантировать, что сможешь разорвать эту связь, тебе не повезло.
Она толкает меня плечом и проходит мимо, оставляя меня в комнате с книгой, которую я всё ещё держу над головой.
Я смотрю на то место, где она только что стояла. Я не знаю, что мне больше по душе — мёртвая девушка, которая меня боится, или призрак, который постепенно осознаёт, что может напугать меня в ответ.
Глава 9
Сэйбл
Помимо очевидного — что быть мёртвым отстойно, — я узнала кое-что о призраках с тех пор, как умерла пять ночей назад.
Во-первых, они всё ещё чувствуют температуру — а именно вечный холод, который не покидает мои кости.
Во-вторых, с практикой и течением времени призрак может развить физическую силу. Однако это изнурительное, осознанное усилие, с которым постепенно становится легче справляться.
В-третьих, в фильмах ни черта не показывают, потому что, судя по всему, я могу создавать вещи из своего призрачного существа. Например, вчера я сидела на чердаке, злая и замёрзшая, и смотрела на свой свитер, жалея, что не додумалась надеть к нему подходящую шапочку. И тогда вышеупомянутый свитер превратился в шапочку, которую я себе представила. Я вся взмокла, пытаясь превратить его обратно в более толстый вязаный свитер в красно-чёрную полоску. Потом я чуть не отключилась, пожертвовав своим бюстгальтером и превратив его в пуховик. Но, увы, это не помогло. Мне так же холодно, как и без пальто.
В-четвёртых, и это самое неудобное, призракам нужно спать — а это самая большая афера. «Я посплю, когда умру», — да. Я чертовски часто это делаю. В первую ночь я проспала не меньше четырнадцати часов и всё это время была в прямом и переносном смысле мёртва для окружающего мира. Меня не разбудил даже солнечный свет, светивший мне в глаза.
По крайней мере, я не видела снов.
На этот раз, когда я очнулась от сладкого сна, в глубине моего сознания возникло зловещее ощущение, которое быстро подтвердилось странным порывом ветра и стуком камешка. И всё же это казалось далёким. Это что-то среднее между холодным и унылым, и ещё этот звук.
Тик. Тик. Тик.
Я никогда не чувствовала и не слышала ничего подобного, когда Элла затащила меня в этот сарай, пытаясь научить ухаживать за растениями, чтобы у нас было хоть что-то общее. Этого никогда не случалось, но я всё равно приходила сюда, чтобы поиграть с ней в приспешников или отнести все необходимые ей вещи в сад, а потом сидела в телефоне, пока она… занималась садом, наверное. Мы оставались там до тех пор, пока кто-нибудь не кричал нам, чтобы мы заходили внутрь.
Это одни из самых приятных воспоминаний в моей жизни. Я могла сидеть в тишине, совершенно довольная, или слушать, как Элла рассказывает о своей жизни, которая всегда казалась мне намного интереснее моей.
Я хотела быть похожей на неё. Но до этого я её ненавидела. Ненавидела за то, что она была лучше, умнее, идеальнее во всех отношениях. Ненавидела за то, что родители любили её больше. Но потом я повзрослела и поняла, что моя сестра мне не враг, а подростковые гормоны — это сущая дрянь.
В животе снова поднимается странный ветерок.
Я открываю глаза. Сознание возвращается ко мне гораздо дольше, чем должно. Наконец я различаю утренний свет, проникающий сквозь заплесневелые окна, и мужчину, прислонившегося к входной двери сарая.
Не мужчина, а демон — гребаный ублюдок.
Я стону и закрываю глаза рукой, чтобы не видеть его лица. Чего он хочет, чёрт возьми? И неужели ему обязательно так прислоняться к двери? Для демона быть привлекательным — преступление, но если я обречена до конца времён видеть одно и то же лицо, то пусть оно хотя бы не будет уродливым.
Я сверлю взглядом потолок, чтобы не смотреть на него. Этот ублюдок будит меня уже не в первый раз. Я думала, что нашла хорошее укрытие. Видимо, нет.
Мы кружимся в этом хороводе с тех пор, как я умерла, и, честно говоря, мне это надоело.
Он накричит на меня — исправь это и разорви нашу связь. Тогда я скажу, что, чёрт возьми, не знаю как, а потом закричу что-нибудь про свою сестру, на что он, конечно же, не обратит внимания. Он начнёт угрожать. Я отвечу с едва сдерживаемой агрессией, потому что на мёд слетается больше мух, или как там говорила Элла, — но единственное, что я привлекла, — это таракан. Адский таракан в натуральную величину.
А потом мы повторим всё сначала.
Этот придурок бросает в меня ещё один камешек, но на этот раз он попадает мне прямо в грудь, а не пролетает мимо.
— Отъебись, — рычу я, сверля его взглядом. Ещё слишком рано, чтобы разбираться с его дерьмом.
Волосы демона слегка растрёпаны, как и его слегка помятая рубашка, а на лице едва заметна припухлость. Кто бы мог подумать? Сатане тоже нужен сон для красоты. Если не брать в расчёт то, что он хладнокровный убийца, больно видеть, насколько привлекательно выглядит демон, когда он, вероятно, только что встал с постели. Это придаёт ему суровости, которая так подходит его вечно мрачному настроению.
Хуже всего то, что при нём нет бабушкиного гримуара. Я искала его, чтобы закончить начатое — или придумать, как выбраться отсюда. Может быть, уход в загробный мир тоже был бы отличной альтернативой.
Я достаточно насмотрелась, пережила слишком много, и с меня хватит.
