Скрещу пальцы, чтобы не оказаться в аду и не терпеть этих ублюдков.
Хотя кто знает? В гримуаре может быть написано, как отправить его задницу обратно в ад, подальше от меня. Там нет ни слова на английском, но, может быть, пара слов покажутся мне знакомыми.
— Доброе утро, мертвая девушка.
У Дьявола тоже глубокий, хрипловатый, сексуальный утренний голос, потому что Люцифер, конечно же, настолько жесток, что от этих трёх раздражающих слов у меня по коже побежали мурашки.
Всё это… непривычно. Не только то, что я призрак, но и то, что я чувствую что-то помимо пустоты или грусти. Раздражение приятно. Как и способность видеть красоту во чём-то тёмном и чувствовать, как в животе зарождается незнакомое желание, хотя всё, чего я хочу, — это ударить его чем-нибудь острым.
У него лицо человека, который, как ты знаешь, нехороший. Кого-то, кого ты привела бы домой, потому что знаешь, что родители не одобрили бы этого, но ты всё равно это делаешь, потому что подсела на тёмную сторону.
Ярко-голубые глаза, высокий, худощавый рост и голос, которым можно вести за собой совет директоров или командовать армией неудачников на войне. Это одновременно манит, сводит с ума и сбивает с толку.
Пыхтя, я поднимаюсь на ноги.
— Меня зовут Сэйбл.
Если нам суждено в обозримом будущем быть вместе, мы могли бы познакомиться поближе, называя друг друга по имени. Так я смогу точнее его обругать, потому что мои нервы могут быть на пределе, и он перестанет называть меня мёртвой.
Единственный положительный момент, который я смогла найти во всей этой ситуации, — это то, что, по крайней мере, этот мудак не пытался убить меня снова.
— Сэйбл, — демон пробует моё имя на вкус, и я смотрю, как его губы складывают каждую букву.
От звука моего имени на его языке у меня что-то переворачивается в груди. На секунду мне кажется, что моё телесное сердце снова забилось. Тепло разливается по моим венам, согревая меня изнутри, и я едва не отшатываюсь от этого звука. Кажется, в последний раз я слышала, как кто-то произносит моё имя, за неделю до смерти Эллы. Это было почти год назад. Осознание того, что разрушить чары может только человек, который меня убил, приводит в уныние.
Я разрываюсь между желанием, чтобы он сказал это снова, и желанием, чтобы он не произносил моего имени, потому что, услышав его, я впервые за много лет почувствовала себя человеком.
Но, конечно же, демон портит момент.
— Я предпочитаю мёртвая, — он бросает в меня ещё один камешек.
— Прекрати, — резко говорю я, отмахиваясь, хотя камешек проходит сквозь меня. Он пожимает плечами. Я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать нарастающее раздражение. Как может один человек быть таким красивым и при этом так сильно меня раздражать? — Как тебя зовут?
Он хмурится в ответ на мой вопрос. Нахрен его. Хватит церемонии.
Я уже не могу умереть, а его жалкая попытка связать меня не увенчалась успехом. Если бы он добился своего, меня бы заперли в подвале. Вся моя подготовка была бы напрасной. Если он попытается меня тронуть, он пройдёт сквозь меня.
Мы прищуриваемся, глядя друг на друга, как будто он заметил, как в моей голове сработал переключатель.
— На самом деле, не говори мне. Мне всё равно. В слове «придурок» есть что-то приятное. Я буду его использовать.
Глаза ублюдка темнеют, и он насмешливо склоняет голову набок. По моей спине пробегает холодок, но я впиваюсь ногтями в гнев, переполняющий меня, и превращаю его в оружие, в броню.
— Ты знаешь, чем мы отличаемся? — его голос звучит слишком громко в замкнутом пространстве. Он эхом отдаётся от каменных полов и тревожит нафталиновые шарики, парящие между нами. — Ты говоришь, даже когда я не хочу тебя слушать.
Одним предложением он вернул меня в поместье, в детство, когда я слушала, как родители говорят, что им неинтересно слушать то, что я говорю.
Я стискиваю зубы.
— И всё же ты здесь. Нежеланный.
— И всё же приглашённый.
— Это не считается, если ты принял чужое приглашение. Ты волен вернуться к сжиганию в пылающих ямах и убийству щенков.
— Близко. Вместо этого я пытал таких, как ты, — прямо заявляет он.
Это лишь слегка унизительно. У меня мурашки по коже от желания сбежать. Единственное, что удерживает меня на месте, — это осознание того, что я не могу сбежать.
— Ты предлагаешь информацию, которую я никогда не запрашивала. Это довольно лицемерно с твоей стороны, — мои губы кривятся в усмешке. Я не вижу ни смысла, ни пользы в этом разговоре — если, конечно, он не планирует просто поиздеваться надо мной, что для него вполне в духе.
В ответ он хмурится. Меня беспокоит, как хорошо он выглядит, когда делает такие гадости.
— Ты продолжаешь говорить, потому что тебе нравится звук собственного голоса?
Из всего, что он сказал, это застало меня врасплох больше всего. С тех пор как умерла Элла, я почти не разговариваю вне работы. На самом деле это, пожалуй, был самый долгий разговор за последний год.
Когда Меган заходила «проверить, как у меня дела», она просто говорила со мной. Обычно она включала что-нибудь по телевизору, чтобы заполнить тишину. Не то чтобы я пыталась — мне просто нечего было сказать.
Теперь я борюсь с желанием надрать ему задницу. Но разговаривать с демоном — значит находиться в его присутствии дольше, чем это необходимо, несмотря на то, что это делает серый мир немного красочнее, а это плохая идея, как бы я к этому ни относилась. Это знание выбивает меня из колеи — это ясно из моего дерьмового ответа.
— Возможно. Тебе нравится смотреть, как люди спят?
— Ещё одно отличие. То, что ты называешь наблюдением, я называю терроризированием.
Для чего? Чтобы развеять свою скуку? Я думаю, что, чёрт возьми, нет.
— Я дрожу от страха.
— Так и будет.
Я усмехаюсь.
— У тебя было четыре дня, чтобы всё сделать. Либо ты медленно адаптируешься, либо тебе больше нечего дать.
Такое заявление могло бы оставить след от материнской ладони на моей щеке. Неуважение. Насмешка, когда единственное, что у меня есть, — это бахвальство. Я открываю рот, хотя лучше бы мне его не открывать.
Я кутаюсь в новое пальто, чтобы не замерзнуть, и почти готова поверить, что это работает.
— Я могу сделать остаток твоего бессмертного существования невыносимым.
— Давай, я всю жизнь провела в аду.
На его губах появляется ехидная ухмылка.
— Давай, расскажи демону свою слезливую историю.
Я качаю головой. Значит,
