печати, чувствовать отравленные или искаженные потоки. Это редкая способность. Не зрелищная. Но опасная для тех, кто любит скрывать правду.
Вот теперь мне стало по-настоящему холодно.
Не потому, что я испугалась дара.
Потому что вдруг поняла: если кто-то знал или хотя бы подозревал, что во мне может проснуться именно это, то причин держать меня слабой было более чем достаточно.
Жена, способная чувствовать чужие тайны, — неудобная жена.
Очень неудобная.
Чужая память
Я уже собиралась спросить еще что-то, когда мир вдруг качнулся.
Не так, как от слабости.
Резче.
Комната будто на мгновение потемнела, и меня накрыло чужой вспышкой.
Женские руки сжаты на краю умывального стола.
Зеркало.
Бледное лицо Эвелины.
За дверью два голоса.
— Ей нельзя входить в архив.
— Она уже чувствует.
— Тогда сделайте так, чтобы она снова уснула.
Слова ударили в виски.
Я зашипела и схватилась за голову.
— Леди Арден!
Таллен оказался рядом неожиданно быстро. Подсунул мне стул, но я уже сидела, тяжело дыша.
— Что вы видели?
Я подняла на него взгляд.
— Это не мои воспоминания, да?
Он помедлил.
— Память тела и памяти дара иногда переплетаются, особенно если прежний носитель уходил в сильном напряжении.
— Она знала, — прошептала я. — Эвелина знала, что ей не давали приблизиться к чему-то важному. К архиву. И кто-то хотел, чтобы она… уснула.
Таллен смотрел очень внимательно.
— Расскажите точно.
Я пересказала все, что увидела.
Он не перебивал. Только мрачнел все сильнее.
Когда я закончила, он медленно произнес:
— В архиве восточного крыла действительно есть закрытая часть. Формально туда имеют доступ только глава дома, его доверенные люди и архивариус. Но несколько месяцев назад лорд Арден велел временно ограничить вход почти для всех.
— Почему?
— Официально — из-за старых родовых документов и артефактов, которые нужно было пересчитать.
— А неофициально?
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Неофициально я слишком стар, чтобы считать совпадением то, что именно после этого вы окончательно перестали приходить в библиотеку, а ваши «нервные приступы» участились.
Я сидела молча.
Слишком много нитей начинали сходиться в один узел.
Лекарства.
Подавленный дар.
Запрет на архив.
Чужие голоса.
Странные воспоминания.
Жена, которую надо было сделать тихой.
— Вы поможете мне попасть туда? — спросила я.
Он ответил не сразу.
— Это опасная просьба.
— Я уже живу в опасной просьбе, мастер Таллен. Просто раньше не знала об этом.
В уголках его глаз собрались морщины.
Не улыбка. Скорее признание логики.
— Не сегодня, — сказал он наконец. — Вам нужно научиться хотя бы немного удерживать себя, когда дар открывается. Иначе вы войдете в архив, что-нибудь почувствуете, потеряете контроль, и дом узнает о вашем пробуждении раньше, чем вы сами поймете, что именно нашли.
Это было разумно.
Бесило — но было разумно.
— Тогда что мне делать сегодня?
Он подошел к шкафу, достал тонкий кожаный футляр и вынул оттуда узкий серебряный браслет без украшений.
— Носите это на левой руке. Он не подавляет. Только сглаживает резкие выбросы, чтобы вас не швыряло от каждой сильной вспышки. И запомните: никаких больше снадобий лекаря. Больше воды. Больше сна. И меньше людей, которым нравится видеть вас растерянной.
Я протянула руку. Он защелкнул браслет у меня на запястье.
Металл оказался прохладным, но почти сразу подстроился под тепло кожи.
— Благодарю, — сказала я.
— Пока не за что. Благодарить будете, если не умрете от собственного упрямства.
— Вы удивительно умеете поддержать.
— Я библиотекарь, а не нянька.
У двери
Когда я вышла из маленькой комнаты обратно в главный зал библиотеки, колени все еще были слегка ватными. Но в голове, наоборот, стало яснее.
У меня есть дар.
Его подавляли.
Эвелина пыталась понять правду.
Ей мешали.
Архив закрыли не случайно.
И кто-то в доме очень не хочет, чтобы я вспоминала и чувствовала.
У самой двери библиотеки я увидела знакомую фигуру.
Капитан Рейнар Вольф стоял у высокого окна, просматривая какие-то бумаги. Услышав шаги, он поднял голову — и сразу заметил, что со мной что-то не так.
Он быстро отложил бумаги.
— Леди Арден?
— Похоже, это опять я, — сказала я, пытаясь звучать легче, чем чувствовала себя на самом деле.
Он нахмурился.
— Вы бледны.
— Здесь просто очень познавательно.
Его взгляд скользнул по моему лицу, потом ниже — к левому запястью, где серебряный браслет еще слишком явно выделялся на коже.
Я машинально прикрыла его рукавом.
Слишком поздно. Он заметил.
— Вам нужна помощь? — спросил он.
Вопрос был обычным. Но тон — нет.
Без снисхождения. Без приказа. Просто прямой вопрос взрослому человеку.
И именно это в этом доме уже начинало казаться роскошью.
— Возможно, — ответила я честно.
Он сделал шаг ближе.
— Тогда скажите.
Я посмотрела на него.
На спокойное лицо, собранную фигуру, внимательные глаза человека, который привык сначала замечать, а потом говорить.
Опасно, сказала себе я.
Очень опасно начинать кому-то доверять только потому, что он не разговаривает с тобой как с мебелью.
Но и полностью игнорировать таких людей глупо.
— Скажите мне, капитан, — произнесла я, — в этом доме кто-нибудь вообще любит правду?
Он удивился вопросу, но не отвел взгляда.
— Нет, миледи, — ответил он после короткой паузы. — Обычно здесь любят порядок. А правда его часто портит.
Я чуть заметно улыбнулась.
— Тогда у меня для этого дома плохие новости.
На этот раз уголок его рта дернулся уже совершенно явно.
— Полагаю, я начинаю это понимать.
Глава 8. Враждебный дом
Плохая новость для дома Арденов заключалась в том, что я начала смотреть по сторонам.
Хорошая — для меня — в том, что дом этого пока не понял.
После библиотеки я вернулась в свои покои
