когда-либо это случится.
Глава 2
Мы возвращались домой после отпуска.
Миша капризничал в автокресле, требуя у папы телефон. Как обычно, он делал это, когда уставал или скучал. Папа отмахивался, а мама с улыбкой листала турбуклеты, уже мечтая о следующей поездке.
А что я?
Мне просто хотелось домой.
Голоса девочек из чата звенели в голове: «Скорее приезжай!», «Сегодня гуляем до ночи!»
Я представляла, как выбегаю из подъезда, обнимаю их, смеюсь, делясь впечатлениями. Как ночной воздух обнимет меня после долгой дороги.
Сумерки сгущались за окном. Машины на трассе включали фары, и свет тянулся длинными полосами по мокрому асфальту. Дорога блестела от недавнего дождя, отражая свет фонарей.
В салоне пахло морем.
Солоноватый воздух смешивался с ванилью — вата с заправки всё ещё хранила аромат. Мы с Мишаней ели её вместе, смеялись, облизывая липкие пальцы. Сахар прилипал к одежде и щекам, и это казалось таким обыденным, таким настоящим…
Тогда я думал, что это просто день. Один из многих. А потом… Резкий сигнал. Долгий, пронзительный. Толчок. Машину бросает в сторону. Ремень впивается в грудь.
Глухой удар. Металл рвётся. Визг тормозов, шипение шин. Стекло разбивается. Я не успеваю закричать. Мир рушится. Грохот, крики, чья-то рука — или крик? Мама теряется в шуме.
Кто-то кричит. Я? Кто-то другой? Не знаю. Боль приходит не сразу, но когда накрывает — словно цунами. Тьма обрушивается, и мир исчезает. Я прихожу в себя в тишине.
Как будто выныриваю из пустоты, но тело чужое. Оно не слушается. Каждый вдох — через усилие.
Открываю глаза — с трудом.
Потолок — белый. Слепящий. Стерильный. Свет режет глаза, словно нож.
В воздухе ощущается резкий запах медикаментов, медицинского спирта и химических реагентов.
Попытка вдохнуть заканчивается кашлем — горло пересохло, как будто я глотнула песка. Боль вспыхивает, пронизывает изнутри. Хочется застонать, но даже этого не выходит.
Чей-то голос рядом. Женский. Медсестра?
Она говорит что-то, но слова — как сквозь воду. Размытые, далёкие. Мир плывёт.
— Вы меня слышите? — интонация голоса становится более четкой и различимой.
Чьи-то пальцы осторожно касаются моего запястья, ищут пульс.
— Всё хорошо. Вы в больнице.
В больнице…
Попытка восстановить хронологию событий затруднена из-за интенсивной боли.
Что-то случилось. Что-то непоправимое.
Фрагментарные образы воспоминаний всплывают в сознании: свет автомобильных фар, Мишаня, обращающийся к отцу с просьбой о телефоне, смех матери, просматривающей туристические буклеты в предвкушении следующего отпуска, дорожное движение, внезапно переходящее в темноту, звуковой сигнал, сопровождающийся ощутимым толчком.
Крик. Мой?
Страх накрывает мгновенно — острый, давящий, вырывающий воздух из груди.
Открываю рот, пытаюсь сказать хоть что-то, но вместо слов — лишь хриплый сдавленный звук.
Медсестра замечает. Подходит быстро, но спокойно.
— Тише. Не напрягайтесь. Вам пока нельзя говорить. Я сейчас позову врача.
Она исчезает. Дверь мягко хлопает, оставляя меня в одиночестве.
И тут вспоминаю. Удар. Как машину подбросило. Как ремень врезался в тело, будто хотел разорвать меня пополам. Как скрежетал металл, как трещали кости.
А потом — тишина. Глухая, безмолвная, как могила. Она окутывает меня со всех сторон, проникает в каждую клеточку тела. Попыталась пошевелиться, но каждый мускул отзывается резкой болью, словно внутри меня натянуты тысячи невидимых струн, которые рвутся при малейшем движении.
Любое прикосновение — это пытка. Я с трудом поворачиваю голову, и шея отзывается мучительной болью.
Боковым зрением замечаю капельницу, мигающие приборы и экран, на котором мелькают какие-то цифры. Что со мной произошло? Где мои родители? Где Мишаня?
Мелкая дрожь начинает сотрясать тело. Нет, это просто сон. Сейчас я проснусь. Наступит утро. Мама будет ворчать из-за разбросанных вещей. Мишаня хлопнет дверцей холодильника. Папа сварит свой фирменный кофе, который пахнет так, что у меня сразу улучшается настроение.
Но свет слишком яркий. Боль слишком настоящая. Тишина слишком невыносимая. Я понимаю, что это не сон. Это реальность. И она гораздо страшнее любого кошмара.
В абсолютной тишине, нарушаемой лишь жужжанием аппаратуры, осознаю: я одна. Меня знобит, но не от холода. В груди разрастается тугой, обжигающий комок. Что-то внутри сжимается, пытаясь вытеснить мысль, которая не хочет облекаться в слова.
Нет, этого не может быть. Я хочу снова погрузиться в забытье, спрятаться, исчезнуть в темноте. Лишь бы не чувствовать этот липкий, удушающий страх.
Но шаги за дверью заставляют меня вздрогнуть. Щелчок замка, скрип, тихий. Я поворачиваю голову и вижу её.
Тётя Арина стоит на пороге. Её лицо кажется чужим, постаревшим. В глазах краснота, под ними — темные круги, волосы собраны небрежно, как будто она не спала несколько дней.
Она стоит, смотрит на меня, и я понимаю: она не знает, с чего начать. Не знает, как подобрать слова.
Но мне не нужны слова. Я знала это с первого мгновения, как открыла глаза здесь, в этой палате. Но увидеть её в таком состоянии — это окончательное подтверждение.
— Мира… — её голос срывается. Она делает шаг вперёд, но я отворачиваюсь. Если она дотронется до меня, я не выдержу.
— Мне жаль… — шепчет она почти неслышно.
.
Я закрываю глаза, и мир рассыпается на тысячи осколков.
Мама больше не будет ругать меня за разбросанные вещи. Папа не спросит с усмешкой: «Ну что, шкода, опять дурачишься?» Мишаня не попросит телефон, не уткнётся в папино плечо, не закричит от восторга, увидев машину с мороженым. Их больше нет. Боль разрывает меня изнутри, но я не плачу. Смотрю в потолок — белый, стерильный, пустой. В голове звучит лишь одно: что теперь?
Тётя Арина садится рядом, но я избегаю её взгляда. Не могу. Если встречусь с ним — придётся признать реальность, а я ещё не готова. Но тишина не длится вечно.
— Почему? — голос звучит сипло, почти безжизненно, но она слышит.
— Мираслава… — её тяжёлый вздох, как удар в сердце. Она садится рядом, её лицо — усталое, осунувшееся, глаза красные от слёз. Она плакала. Много. — Почему я жива, а они нет?
Тётя закрывает глаза, её плечи дрожат.
— Это была авария. Гонки. Оборотни неслись по трассе, как безумные. Ваша машина оказалась у них на пути.
Меня охватывает трепет, будто ледяные руки касаются моего сердца. Я не могу поверить в это. Не могу смириться с реальностью. Но истина обрушивается на меня, как удар молота. Они больше не придут. Никогда.
— Они выжили? — Мой голос звучит чуждо. Он дрожит, но в нём нет слёз — только холодная, беспросветная ярость.
Тётя молчит, и это молчание страшнее любых слов. Я вижу, как её пальцы нервно
