закончить начатое!
Тело… Таю стало противно, будто он съел тухлое мясо. Ох, как его рвало, когда он его съел… Тело! Тот человек с ружьём, ружьё Тай, правда, бросил в озеро. А человек остался. За землянкой, в густой траве. Паланг заставил Тая превратить тело в живое-неживое, и человек остался там, там, в лесу. Тай не хотел, чтобы тот парень превратился в Паланга. Станет ещё хуже, чем был. Был злой и глупый, станет умный и страшный.
Нет, так Тай не хотел. И он пробормотал:
— Я не хочу.
Тай не знал, как сказать иначе. То, что он думал, было шире и больше слов, оно не укладывалось в слова, не хотело произноситься. Но дед не понимал, когда Тай думал без слов.
— Я не хочу. Я не буду. Они любят меня.
— О, правда?! — дед Паланг Юм-Ямры перешёл на крик.
Этот крик никто не слышал: дед кричал внутри головы, а не снаружи. Но зато от крика снаружи Тай мог бы закрыть уши, а внутри головы закрывать было нечего, совсем нечего. Там, внутри головы, был только голый мальчик и два голых старика. Первый чаще молчал. Второй не считал нужным сдерживать даже самые злые слова. Чем они злее жалили голого мальчика, тем мальчик становился меньше и слабее.
— Любят! А кто это научил нас такому слову?! Откуда ты его вообще знаешь, пустоголовый мальчишка?
Голый Тай-внутри-головы почувствовал себя неловко. Кому, как не деду Ставриону, тут ещё было говорить про любовь? Больше и правда никто здесь из них троих не знал этого слова. Но выдавать второго деда Таю не хотелось. Вот он и молчал. Молчать, когда на деда Паланга находит разговорчивость, очень сложно.
— Не думал никогда, что от Паланга избавиться можно, Тай? — спросил Ставрион.
— Я всё слышу! — рявкнул дед Паланг.
Тай думал. Но думать совсем скрытно от других он не умел, и потому мог лишь представлять, как это будет. Только одно его смущало: и Ставрион, и Паланг были у него в голове и на руках, и избавиться от них не получилось бы, как ни желай.
— Таислав! Не слушай Паланга, злая у него душа, и чем меньше ты его слушаешь, тем лучше для тебя, — гнул своё Ставрион.
Он всегда такой был. Всегда учил противостоять Палангу. Когда Анлаг умерла от старости и Тай остался один, Паланг настаивал: выйди к людям и убей. А Ставрион держал их, всех троих, от людей подальше. Всегда держал, приговаривал: не убивай. Без чужих смертей он будет слабее солнца зимнего, слабее жука раздавленного, только и сумеет, что лапками чёрными шевелить, никого никогда больше не загубит. Им, дедам, требовалась иногда свежая кровь, но достаточно было убить оленя или волка, или ещё какую-то живность. Их годы продлевали жизнь дедам. Деды, неразлучные с Таем, помогали ему выживать. Без них он бы давно умер. Ещё раньше, чем Анлаг…
Ставрион наставлял, Паланг огрызался, принуждал Тая вставать в боевые стойки, учил меч правильно держать, кружить по поляне, преследуя собственную тень. Иногда и Ставрион вступал — и тогда два меча было в руках Тая, светлое лезвие с узкой чёрной полосой посредине, и чёрное с проблеском света.
— Это хорошо, что ты не убил девчонку сразу, — нетерпеливо повторял Паланг. — Выжди, пока женщина-ведунья нагнётся над тобой, и убей. Мне нужна её жизнь. Мне нужен её дар! Потом убей девчонку. Её дар пока слабее, но зато она меньше живёт на свете. Давай же, сосредоточься, Танаб Юм-Ямры!
Паланг так оживился, что у Тая онемела правая рука. Плохо. От слабости мутило. Хотелось пить. И тело плохо слушалось. Этак Паланг сумеет взять верх и завладеть сначала рукой Тая, а затем и всем телом. Как это было вчера в лесу! Он подчинил Тая и нанёс человеку с ружьём страшный удар. Но жизнь у человека с ружьём не забрал, а погрузил его тело в не-сон.
Ставрион говорил, что то же самое было и с мамой Тая: она провела в не-сне несколько недель и родила его. И говорил, что в силах Паланга было сделать маме новую жизнь, но злой старик не захотел. Тай верил. Тай пытался научиться. Он злился на себя, что не сумел сделать новую жизнь для Анлаг. Но Паланг говорил, что она не человек и у неё нет настоящей души, поэтому и не получилось.
Анлаг была единственной, кто о нём заботился, пока не пришли эти две женщины. Они оставляли Таю еду. Они любили Тая. Он не мог убить их сейчас.
Он тоже любил их.
— Что? Опять любовь? — возмутился Паланг, услышав мысли Тая. — Ты, рождённый мёртвой женщиной, ты, дитя смерти! Убей.
— Я не могу! — вскрикнул мальчик.
И по нечаянности — вскрикнул вслух.
— Терпи, мальчик, терпи, — вклинился свежий, чистый и сильный голос в их призрачную беседу — приятный женский голос, почти такой же нежный, как у Леси. — Сейчас будет больно, но потом всё пройдёт. Не бойся.
Больно и правда стало: руки женщин его раздели и стали переворачивать так и сяк, обтирая мокрыми тряпками. Тай мычал, но не сопротивлялся.
— Видишь? Она сейчас тебя резать будет. Разве ты доверишь ей своё тело? — зарычал Паланг.
— Да, — ответил Тай, не задумываясь.
Он снова открыл глаза, щурясь на яркий солнечный свет. В лесу Тай редко выходил на свет, Ставрион утверждал, что от него могут быть какие-то ожоги. Сейчас солнце не жгло, только грело, но глазам было больно. И во рту пересохло. Как в дни зимней болезни, когда Тай лежал и умирал. Но он так много раз умирал и не умер! Не умрёт и теперь.
Глаза немного привыкли и увидели приятное: склонившуюся над ним Лесю. В руках чашка, в чашке питьё. Он не привык к тёплому питью и сморщился. Вкус был сладковатый, как у ягод с опушки леса, но без их аромата. Но приятнее всего была рука Леси, бережно поддерживавшая его голову.
— Ле-ся, — сказал ей Тай.
И она улыбнулась в ответ.
Она любила Тая, это было так. Он даже хотел ей сказать, что тоже любит, но голос почему-то не повиновался ему. Веки стали слипаться. Это было плохо. Если Тай потеряет сознание, то Паланг может завладеть его телом. Заставить убить их. И потом ещё будет обвинять: говорить, что Тай слабый, глупый, ни на что не годный…
— Деда, — позвал Тай.
Откликнулись оба. Но ему был нужен только один.
— Деда Ставрион, — уточнил Тай. — Я умираю?
— Нет. Маков сок действует. Это чтобы тебе не больно
