всё терпеть, повернулась опять к больному. Оставалось ещё немало работы. Да так и подмывало всё закончить: призвать всю силу, какая только есть, срастить всё, что безжалостно было разорвано пулями… и даже шрамы все можно было бы убрать, все рубцы разгладить.
— Не душегуб он, — сказала Лесняна, кладя руку на спину Найдёна. — Хороший он. И мой отец, поди, тоже был хороший. Не верю я, чтобы ты с каким-то душегубом…
— Некромантская сила всё живое рано или поздно загубит. Какими бы ни были люди, а волшба, которая их избрала хозяевами своими — она выжигает их. Страшная у них жизнь, тяжёлая их доля. Не выбирай себе такой судьбы, как моя — наплачешься.
— Сколько помню тебя — а ты не из тех, кто плачет, — заметила Леся.
— Ты видела: он себе не принадлежит, — беспомощно сказала Травина.
— Он никому не принадлежит, — ответила девушка, — и мне тоже. Кто тебе сказал, что выберу я его? С чего ты думаешь так?
— С того я думаю так, дочь моя хорошая, что ты и сейчас уже к нему прикипела. Стоишь и гладишь его, будто оторваться не можешь.
И правда… Леська тут же отдёрнула от спины парня руку — будто обожглась.
— А что там староста? — невинно спросила у матери.
— Поди-ка лучше на чердаке в сундуке поройся, поищи, не завалялось ли старых штанов каких, — сказала Травина.
Видно, не у одной Леси была причина тему беседы-то менять!
Лесняна метнулась наружу — на чердак можно было попасть лишь с лестницы, что со стороны двора была к дому прислонена. И впрямь там обнаружился сундук с тряпьём. Диво, но и порты там нашлись: не то мать когда-то отцовы позабыла выкинуть, не то, что вернее, случайно Тридар тут какие-то оставил. Он тут гостевал в том году под зиму, и долго — после чего женился, чтобы весною увезти Травину в Дубравники. Видать, его это были штаны. В такие можно было двух Найдёнов засунуть, одного в правую штанину, второго в левую… но выбирать Леське не пришлось. Подобрала она и рубаху с обтрёпанными рукавами. И тут же задумалась над тем, где бы поновее взять, да чтобы впору Найдёну пришлось.
Насколько уже он её мысли занимал! И не поймёшь, как так получилось. А ведь права мать: он, даже без сознания будучи, кинулся убивать. Стало быть, душегуб и есть…
ГЛАВА 17. Бертран
— Вечереет, — сказала Леська. — Люди небось уже с работ пошли.
— Пора и нам собираться, сейчас все сойдутся к старостину дому, суд будет, — заметила Травина. — Хоть и не хочу я больше с ними всеми видеться.
Лицо её было устало и печально.
Найдён чутко спал, свернувшись возле лавки клубком, словно зверёныш. Не привык спать по-людски. Лесняна ему стёганое одеяло подстелила, и парень постепенно скомкал его в гнездо.
— Что староста-то сказал? — спросила девушка.
— Просил, чтоб я тебе позволила здесь остаться. Но за людей не ручается. Злые они, говорит… Разве я не знаю? И не злые, а по большей части просто глупые да трусливые.
— От глупости или трусости братья Линьки меня с Зайкой обидели, опозорить хотели? — спросила Леся. — Нет, матушка, не пойду я в Овсянники. Вот отлежится мой найдёныш, и уедем.
— А чего ждать? — спросила Травина. — Давай-ка я до дому дойду, к утру обернусь, а то и раньше. Тридар телегу пригонит, заберём твоего найдёныша, ничего. Сегодня уж к тебе никто не сунется, не до того людям будет.
— Чем их накажут? — спросила Леська, думая о братьях Линьках и Калентии.
— Батогов им всем пропишут и народное порицание, — молвила Травина. — До будущего года будут поклоны всем Пятидесяти класть каждый день. Линьков за стрельбу ещё приговорят без шапок ходить, да всяк сможет в них плюнуть или ударить как пожелает. А Калентию за болтовню староста собирается велеть ещё до тебя на коленках ползти и прощения вымаливать.
Леська вздохнула. Наказание суровое, да только в братьев этих вряд ли кто осмелится плевать. И тем более — бить их. Наказание, оно-то ведь кончится, а Линьки — они-то ведь останутся. Небось найдут потом, как отомстить. И народу, и ей, Лесняне!
— Найдёныш твой очнётся, пить захочет, отвар сделай на пятнадцати травах, да вытяжку из коры белой ивы дай, — мать начала собираться, одеваться, и Леська встрепенулась — поняла, что от усталости едва не уснула. — Драться он вряд ли снова полезет, тем более к тебе. Слаб очень будет, ты не бойся… Я до дому дойду — и враз пошлю сюда Тридара. Все подушки, всё тряпьё навали на телегу, укутай парня, чтобы не продуло, и поезжайте. Растрясёт его, конечно. Но я смотрю — выносливый он. Ну а дальше, думаю, пусть сам решает за себя. Как по мне, убежит он в лес. Дикий совсем. Ещё и гадость эта на руке у него…
— А если сюда кто придёт? — спросила Леся. — Воля ещё на воле ходит, с ружьём.
— Не сунется никто сюда, — сказала Травина. — Зачинщики у старосты в кулаке, а Скорик твой с ружьём…
Лесняна сглотнула — вспомнила, что леший сказал. «Сгинул». И ещё что-то про некромантию. Но и в то, что вечер будет спокойным, отчего-то ей не верилось.
— Люди трусливы, — снова сказала мать. — Если уж решили, что ведьма ты — под вечер к тебе не сунутся, тем более — ночью. Собирай пока вещи, а я пойду.
На полу задёргался, застонал Найдён. Леська кинулась к нему. Мать тихо вышла из избы, и девушка лишь горько пожалела, что нет у них, как в городах заведено, связи по проводам. Когда берёшь раструб, говоришь туда: «Ого-го, барышня!» — и неизвестная им девушка из железниковских магов творит свою волшбу, и по проводам твой голос достаёт из одного края города в другой. Небось проводов от Овсянников и до Дубравников бы хватило, чтобы мать могла сказать: «Ого-го, барышня! Здравствовать вам! Это Травина Говоруша мужу поклон шлёт, соедините, миром прошу!» И соединили бы те провода голоса матери и Тридара Говоруши, и Травина бы сказала тогда: «Приезжай, ты очень нам нужен!»
А так вот бегать приходится. Ну как всё же обидит на дороге кто? Травина женщина видная, статная, не скажешь, что почти к сорока годам время её уже подкатило. А люди, как она сама Леське сказала, злы да глупы. Трусливы ещё, так ведь храбрости много не надо, чтобы на одинокую-то женщину напасть…
Голова Леськина горькие думы думала, да руки не бездельничали. Поправила повязки на ранах Найдёна,
