больно — нежно. Не хотел он ей хоть как-то вредить. Он знал: она любит его. Всегда любила. Иначе бы не ходила кормить!
— Бертран, — сказал Тай, чтобы Леся не слишком пугалась. — Бертран! Отец!
ГЛАВА 18. Надо уходить
— Твоего отца тоже зовут Бертран? Почему он тебя бросил? Где он? — зачастила, заторопилась Леся.
И вдруг услышала голос в голове — голос, от неожиданности оглушивший девушку, голос, приведший в смятение.
— Толла мея, Метсаннеке… Леся, ты дура! Твой отец! Твой!
Лесняна в испуге так и села на пол, зажав руками уши.
— Что такое ты сделал, Найдён? — повторила она.
— Тай, — прошептал парень и сел к ней поближе, обхватив худощавой рукой её дрожащие плечи. — Не бойся. Отец.
— Собирай всё необходимое и быстро менне, менне, оба. Лекарства свои, огниво, капа… дождевик… тьфу, плащ какой-нибудь возьми, и уходи.
— Но мама…
— И мама твоя толла, и ты толла, Леся. Когда отец говорит — бегите, надо бежать. Ну же! Потом будешь страдать, когда опасность минует!
Леся взвизгнула, словно её ошпарили, подскочила, стряхнув с себя руку Найдёна, и заметалась по избе. Голос в голове не унимался:
— Перестань скакать. Соберись. Мальчишка ранен, ты должна вытащить себя и его.
— Да что такое-то? — простонала Леська.
Руку правую жгло, будто огнём, жгло сильнее, чем отметину на лице. Девушка тряхнула кистью, словно надеялась скинуть с себя въевшуюся в кожу змейку, и голос Бертрана сделался похожим на сталь.
— Возьми себя в руки, дочь некроманта! Суму возьми. Платки тёплые есть? Самый большой возьми. Скатай потуже и свяжи верёвкой в бублик. Через плечо надень. В сумку хлеба кусок, огниво.
— А нож?
— Зачем?
— Р-резать, — пробормотала Лесняна.
И закрыла глаза. Но отчётливо ощутила, как змейка-браслет ожила и тёплым металлом скользнула в раскрытую ладонь. Пальцы сами охватили рукоять. Леся только глаза приоткрыла — и снова зажмурилась. Нож в руке выглядел страшным орудием убийства, а не то, чем хлеб или овощи режут.
— Я пока с тобой. Воды во флягу плесни. Из твоих снадобий бери мазь для ран да бальзам от всех бед. Нитки, иголку.
— От всех не бывает, — пробормотала Леся, а руки уже сами кидали в суму то, что годилось от воспаления да для поднятия сил.
Да ещё, коли уж лесом придётся идти, снадобье от комаров прихватила. И не удержалась — скатку с медицинскими инструментами тоже сунула. Взяла и тряпья на перевязку. Рука к котелку дёрнулась, но Бертран рявкнул:
— Что ты там на бегу варить будешь, толла?
— Хватит ругать меня толлой! — ответила Леся, почему-то уверенная, что короткое слово — ругательное.
— Тебе вслух необязательно отвечать, только подумай, — чуть мягче заметил отец.
— Куда мне бежать? К маме, в Дубравники?
— Думаешь, Дубравники тебе крепость? Думаешь, он тебя там не достанет?
— К-к-то, Воля?
— Какой ещё Воля, тол… Метсаннеке! Воля тебе просто ягнёнком покажется в сравнении с этим. Деньги возьми или ценности, какие есть. Дойдёшь до Серёды, купишь билет на поезд в Ключеград. Там пересядешь на экспресс до Сторбёрге…
— Докудова? — испуганно ляпнула Леся.
— Дотудова! В Железное Царство катите, оба, к сестре моей! И поживее!
— А матушка как же? Можно хоть я письмо ей напишу, скажу, куда делась? — забеспокоилась девушка.
— Бумагу с собой возьми да карандаш, небось в дороге найдём, кому твоё письмо отдать, — уже мягче сказал голос отца. — Здесь лучше не оставлять следа, куда ты пропала: ну как это за тобой пойдёт?
— Кто «это»? — дрогнула Леська.
— Потом скажу, — отрезал Бертран.
А тем временем Найдён сидел на полу возле лавки, прислушивался к её словам и слабо шевелил губами. Заметив это, девушка спросила:
— Слышишь его? Бертрана? — язык не поворачивался звать этот гневный глас отцом.
— Не слы-шишь, — прошептал парень. — Пойдём, Леся, а?
Он говорил, словно маленький ребёнок. Леське вдруг его стало так жалко. Он-то не виноват в её невезении. Ему-то небось непонятно да страшно!
— Пойдём, — сказала она и протянула Белому дитя руку.
А тот не понял, что это приглашение вставать, и щекой к тыльной стороне ладони прижался, замер, словно котёнок в ожидании ласки.
Лесняне и приятно было, а всё ж внутри, конечно, дрогнуло: идти куда-то, бежать неведомо зачем от какой-то беды-напасти, да ещё с почти незнакомым мужчиной! Стыдно, срамно… только не верилось ей, что Найдён для неё опасен. И мать то же самое говорила: не тронет он её, Леську.
— Башмаки покрепче надень, — велел Бертран, и его голос немного отрезвил девушку.
Она выгребла из сундучка, что под лавкой, немного серебряных монет, взяла шитое речным жемчугом очелье, которое готовила к свадьбе. Свадьба! Слёзы вдруг так и брызнули из глаз. В сундуках накопилось порядком всякого добра, хотя девушке особо и некогда вроде было собирать приданое. Но всё-таки и платья, и рубашки вышитые, и рушники, и подушки — всё у неё было. А уж травы, а снадобья волшебные, а посуда?! Книги целительские, ценность-то какая! Леська зашмыгала носом.
— Не реви, толла. За тобой злой человек идёт, не чета деревенским дурням и ведьмам-неумёхам, — отрезвил её голос Бертрана. — Идите.
Найдён споткнулся у порога. Был он слаб, его шатало. Леська снова взяла парня за руку.
— Пойдём.
— Пойдём… Ле-ся.
Они выскочили из избы и поспешили к лесу. Небо наливалось тёмной синевой, протяжно гудели комариные стаи, и деревня отсюда виднелась невинная, тихая. Какое уж там зло?!
— Расскажешь по дороге, — попросила Леся у отца.
— Расскажу, — вздохнул тот.
И добавил вдруг с тоской:
— Как я ждал, что ты мой дар переймёшь! Ан нет, не случилось.
Конец 1 части
ЧАСТЬ 2
ГЛАВА 1. Судилище
— Палок им, палок! — надрывалась одна часть селян.
— Ведьму лучше наказать! — кричала другая.
— В Севере один закон для насильников: битьё да в кипятке мытьё! — не унималась та сторона, что была за Лесняну. — Она целительница наша, заступница, а они её испортить вздумали! Палок негодяям, батогов копчёных!
— Да за что им палок? За то ли, что ведьмовка соблазняла их? Дёгтем вымазать ведьму да обвалять в перьях! Кол ей осиновый! — ревели одни.
— Так она ж не упырь, — робко взывали другие.
— Все они на одну сущность! Ишь, парней соблазняет, хвостом крутит, а потом ещё и обвиняет их! Сама виновата! — возмущались одни.
— Хоть ведьма, хоть гулящая, а не моги насильничать! — вопили другие.
Староста Яремий Налим ждал.
Он знал: пока не охрипнут самые громкие — самые разумные да тихие не выскажутся. К разумным, кстати, он и себя причислял. Как не причислять? Единственный, кто выписывает
