из самого Ключеграда «корреспонденцию» и на досуге читает Большой Словарь. Единственный, кто селянам по вечерам в шестой день семидневья новости из газет читает. Вся деревня ходит слушать! А газеты читать — это вам не за девками с ружьями скакать. Тут ума надо палату. Или даже две!
Начитанный да умный староста пережидал, пока накричатся да устанут крикуны. Это ведь кажется, что много их, а на деле молчаливых больше. Просто не слыхать их. Ждал, ждал, да и дождался.
— Гулящая ли девка али баба, скромная ли, или вообще из дома носу не кажет — значения для правосудия не имеет, — изрёк Яремий Налим, поднявшись на завалинку возле своего дома и для важности заложив пальцы за кушак. — Ровно так же, как стреляешь ты в негодяя или в хорошего человека, результат один: ты его убил, ты и виноватый. Верно я говорю?
Селяне загудели тихо, но грозно, словно разбуженные зимою пчёлы.
— Потому нельзя было ни пытаться насильничать Леснянку Говорушу и Заянку Белоскорик, ни с ружьями за ними бегать. Хоть кто они, а всё ж тоже человеческа рода, наши, считай, родные. Закон же у Севера один на всех: людей убивать нельзя, насильничать — тоже. Никого. Никогда. Языком же, как вот Калентий Нося, без толку тоже болтать плохо, оговор — дело хоть и не подсудное, а скверное. Потому наказание для них всех — будет. А ежели опосля него кто из парней решит мстить наказателям, я из самого Ключеграда вызову управу, и пущай парни в тюрьме посидят али на каторгу отправятся. И ещё такое: ежели после вас Леснянка, Травинова дочка, из деревни уйдёт — виноватить её я не стану.
Селяне помолчали, а потом старая Отрава высказалась:
— И без девки этой проживём. Велика ценность! Отваров от хворобы всякой и я наварю. А вот что она с парнями гуляла, с Носей тем же, и юбкой своей перед каждым крутила, все видели. Сама виноватая, что её парни словить хотели да сделать что полагается.
— А что ж полагается? — спросил Яремий.
Аж нехорошо ему стало. Это с Травининой-то дочкой надо было так поступить? «Как полагается», стало быть? Как у этой Отравы язык-то повернулся такое сказануть!
— Леснянка девка хорошая. А от твоих отравов только брюхо пучит, — сказала Малуша, Заянина мать. — А уж слова у тебя ядовитые, страсть. Как чего скажешь, так и плохо всем. Ты-то вот сама ведьмовка и есть! А Леснянка девка правильная, хорошая, ворожея всем на радость.
— Это я-то ведьмовка? — взвыла Отрава.
Нет, видно, не накричались ещё селяне, а может, отдохнули и наново пошли глотки драть. Яремий Налим снова выждал, а между тем темнело уже. Пора была и расходиться, да только не закончили они.
Староста ждал-пождал, но селяне не унимались. А на крыльце топтались провинившиеся братья Линьки и Калентий. Руки у них для виду были связаны впереди, да не сильно, не изуверы же какие их вязали. А только так положено: выводить в простой одёже, да в рубахах нательных, без поясов, да со связанными руками. Чтоб народ видел, как всё серьёзно. Яремий гаркнул на толпу и огласил свой приговор. Батогов выдать всем и осуждение народное, а затем братья Линьки отправляются при храме служить да проступки перед всеми Пятьюдесятью замаливать, по одному божеству в день почитать. А Калентий Нося пущай так живёт. Раскаялся, значит, прощения богов не требуется ему.
Каждый селянин поспешил высказаться. Стемнело окончательно, зажгли факела: до Овсянников провода ещё не протянули, чтобы свет сам собой мог включаться, как в городах больших делали. Хотя дорога поблизости уже была вся в столбах, да только вели провода мимо Овсянников в приграничное село. Раз уж там фортификации поблизости от ворогов с южной стороны, то и электричество там нужнее. Староста не осуждал правительство за такую меру, но всё ж надеялся, что и у них засветятся когда-нибудь яркие лампочки. В избах да на улицах.
При свете факелов закончили судить-рядить, порешили, что завтра выдадут парням батогов с утра пораньше, а сейчас пора по домам. И тут кто-то с дальних рядов завопил истошно, так, что у Яремия мороз по коже пробежал.
— Что там ещё? — храбро крикнул он в толпу.
Толпа заволновалась, рассыпалась, будто горох из сита подбросили, разбежалась, послышались молитвы к Святобабкам да к самому Беловласту, обрывки заговоров и прочие «чур меня, чур». Староста шикнул на сына, который с факелом в руке чуть было не дёрнул бежать к сеновалу, отобрал у подростка огонь и поднял повыше. То же сделали и ещё несколько мужиков да баб, которые то ли посмелее оказались, то ли оцепенели от страха, то ли просто не поддались всеобщей панике.
И в неверном рыжем свете селяне Овсянников увидали Вольку Скорика. Широкого в плечах да шагающего словно младенец. С лицом пригожим да с кудрями русыми, только бледного даже в свете факелов, и волосы будто слипшиеся от крови. А сам босой да раздетый, в одних портках. Подошёл Волька Скорик поближе, и повеяло от него холодом. Отрава была одна из тех, кто не испугались. Она к парню подбежала поближе, дотронулась до руки и вскрикнула.
— Твёрдый он да холодный, будто мертвяк, не к ночи будет сказано, — запричитала она, — ой, ведьма-ведьмовка, довела ведь парня, всю кровушку небось высосала, всю жизнь как есть, себе забрала, а к нам вот это выпустила!
— А ну цыть! — взревел Яремий Налим. — Что ещё такое лопочешь? Волька в лес ушёл, живой, за ним вон мужики ходили, да потеряли его в чаще. Не трогала его Леснянка!
— А ты почём знаешь, — принялась Отрава ругаться да свариться, — защищаешь дочку своей лады, что ли?
Яремий аж все слова порастерял. Но не до глупой бабы сейчас было, надо было Вольку этого разъяснить да ещё, пожалуй, кого послать к Травине с Леськой, чтобы уходили они, если ещё копошатся там, медлят с отбытием. Подозвал одного из мужиков, объяснил, чего надо, а тот шарахается:
— Чтоб я, да ночью, да к ведьмам в логово!
— Дурень! Травницы они да целительницы, не душегубки какие! — рявкнул староста, но мужик лишь мямлил:
— Не пойду, жена у меня, дети малые, маманя старенькая, не пойду.
— Давай я сбегаю, дядь Яремий, — вызвался Калентий.
— Как по мне, они уж уйти должны. Но ежели не ушли, ты будь-мил, скажи, пусть хотя б спрячутся, что ли, — сказал Яремий, развязывая на Носе верёвки. — И не вздумай мне удрать от расправы, предупреди травниц да вернись.
Калентий кивнул.
— Вернусь, дядь Яремий, — пообещал он
