создавал проблем. Но никто... никто никогда не говорил «нет», когда за меня предлагали деньги.
Рози молчала. Её пальцы сжимали кружку так сильно, что побелели костяшки.
— Ты сказала «нет», — продолжил Калеб, и его голос дрогнул — впервые за всё время, что она его знала. — Ты отказалась от состояния. Ради меня. Почему?
Она открыла рот, но слова не шли. Потом она глубоко вдохнула и сказала то, что чувствовала, — просто, честно, без прикрас:
— Потому что ты не вещь. Ты срезаешь розы так, что они живут дольше, чем у меня. Ты починил петлю на двери теплицы, хотя я не просила. Ты оставляешь мне мёд на столе, когда думаешь, что я не замечу. Ты... ты первый, кто за долгое время смотрит на меня не как на пустое место. И я не продам тебя. Ни за какие деньги.
Калеб смотрел на неё, и в его светлых глазах что-то происходило. Трещина во льду становилась шире. Тепло пробивалось наружу.
Он ничего не ответил. Просто протянул руку через стол и накрыл её пальцы своими — забинтованными, покрытыми шрамами, но такими осторожными, словно он боялся сломать её прикосновением.
Рози замерла. Она не отшатнулась. Не отдернула руку. Просто сидела и чувствовала тепло его ладони, и это было самое правильное, самое настоящее, что случалось с ней за очень, очень долгое время.
За окном шелестел дождь. Моррис мурчал во сне. А они сидели на кухне, держась за руки, и молчали. Но это молчание говорило больше, чем все слова мира.
Оставшиеся дни прошли в том же ритме: розы, ленты, булавки, тихие разговоры ни о чём и обо всём сразу. Они работали плечом к плечу, и с каждым днём расстояние между ними сокращалось — не физическое, а то, другое, что измеряется не шагами, а взглядами, случайными прикосновениями, улыбками, которые становятся всё чаще.
К концу недели сто бутоньерок лежали в корзинах, укрытые влажной тканью, — безупречные, как солдаты на параде. Рози смотрела на них и чувствовала гордость — не за себя, а за них всех. За Томаса, который ни разу не опоздал и не пожаловался на усталость. За Калеба, который работал молча и делал всё, о чём она просила, и даже больше. За себя — за то, что справилась, не сломалась, не подвела.
Утро выдалось ясным и холодным. Первые заморозки посеребрили траву в саду, и розы в теплице стояли, подёрнутые тонкой изморозью, словно припорошенные сахарной пудрой. Рози вышла на крыльцо, поёжилась, закуталась в шерстяную шаль и посмотрела на небо. Высокое, бледно-голубое, с редкими перьями облаков — идеальный день для поездки.
Повозка из поместья лорда Эшфорда прибыла, когда солнце только-только поднялось над крышами Миррадина. Возница — пожилой, молчаливый мужчина с обветренным лицом — спрыгнул на землю и помог загрузить корзины с бутоньерками. Три большие плетёные корзины, укрытые влажной тканью, заняли почти всё пространство в кузове. Рози проверила каждую лично, поправила ткань и кивнула.
— Можно ехать.
Томас забрался в повозку первым, сияя от предвкушения. Для него поездка в поместье лорда была событием — он никогда не бывал в таких местах и всю дорогу вертел головой, разглядывая проплывающие мимо поля, перелески и далёкие холмы. Рози сидела рядом, придерживая корзины, и тоже смотрела по сторонам, но мысли её были далеко.
Калеб сел напротив, спиной к вознице. Он, как всегда, молчал.
Дорога заняла около часа. Сначала ехали через городские предместья, потом через поля, убранные после осенней жатвы, потом через редкую дубовую рощу, где листья уже пожелтели и шуршали под колёсами. Воздух пах прелой листвой, дымом далёких костров и чем-то сладким — может быть, поздними яблоками в придорожных садах.
Когда повозка поднялась на холм, перед ними открылось поместье лорда Эшфорда.
Оно было огромным — гораздо больше, чем представляла Рози. Главный дом из серого камня, с высокой башней и множеством окон, сверкающих в утреннем свете, стоял в окружении ухоженных садов и хозяйственных построек. К парадному входу вела широкая аллея, обсаженная старыми липами, чьи кроны уже начали редеть. Повсюду сновали слуги в ливреях — одни несли корзины с цветами и фруктами, другие накрывали столы в саду, третьи развешивали гирлянды из серебристой ткани между деревьями. Подготовка к помолвке шла полным ходом.
Томас ахнул и замер с открытым ртом. Рози почувствовала, как внутри поднимается привычное волнение — она никогда не чувствовала себя уверенно в таких местах, среди богатых и знатных. Но она заставила себя выпрямиться и принять спокойный вид. Она здесь по делу. Она сделала свою работу хорошо. Ей нечего стыдиться.
Повозка остановилась у бокового входа, предназначенного для поставщиков и прислуги. Возница спрыгнул и начал выгружать корзины, а Рози с Томасом приняли их и понесли к дверям, где их уже ждал господин Корвин с двумя слугами.
— Ах, госпожа Рози! Превосходно, превосходно. Ставьте сюда, слуги отнесут в прохладную кладовую до начала церемонии.
Рози кивнула и повернулась, чтобы взять последнюю корзину из повозки. И тут она заметила, что Калеб не двигается.
Он стоял у края повозки, вцепившись в борт побелевшими пальцами, и смотрел куда-то в сторону парадного входа. Его лицо — всегда такое спокойное, непроницаемое — изменилось. Рози никогда не видела его таким. Кровь отлила от щёк, скулы заострились, а в светлых глазах застыло что-то страшное. Не гнев — что-то глубже. Что-то, похожее на смертельный холод.
— Калеб? — позвала она тихо.
Он не ответил. Даже не пошевелился.
Рози проследила за его взглядом.
По аллее, от парадного входа, шли двое. Первая — молодая женщина в светлом платье, с золотистыми волосами, уложенными в сложную причёску. Леди Арабелла, дочь лорда Эшфорда. Она смеялась чему-то и легко касалась руки своего спутника. А спутник...
Высокий. Светловолосый. С резкими, благородными чертами лица, которые показались Рози смутно знакомыми. Та же линия скул. Тот же разрез глаз. Те же острые кончики ушей, едва заметные под волосами.
Эльф.
У Рози похолодело внутри.
Она перевела взгляд на Калеба. Он всё ещё смотрел на того мужчину, и теперь она видела то, чего не замечала раньше. Сходство. Они были похожи — не как близнецы, но как братья. Те же светлые глаза, те же высокие скулы, та же осанка. Только у того, другого, лицо было мягче, улыбчивее, и в нём не было шрамов.
— Калеб, — повторила она, на этот раз настойчивее. — Кто это?
Он молчал. Потом его губы разомкнулись, и он произнёс одно слово — тихо, хрипло, словно выталкивая его из груди через
