сползла по стене на пол, прямо в грязь. Руки, перепачканные сажей и землей, дрожали так, что я не могла сжать их в кулак. Мандарин стоял посреди зала, похожий на нелепое чучело, замотанное в пестрые лоскутные одеяла и старые тулупы. Под ногами хрустели опавшие белые лепестки - мои погибшие надежды на богатый урожай. Большая часть завязей осыпалась. Но кое-где, в глубине кроны, под защитой веток, я видела уцелевшие.
— Мы потеряли процентов семьдесят цветов, — хрипло констатировала я.
— Но дерево-то живое? — с надеждой спросил Бертс, вытирая закопченное лицо рукавом.
— Живое. Отходит. Листья тургор набирают.
В этот момент снаружи, сквозь вой ветра, пробился звук. Цокот копыт. И звон бубенцов - заливистых, дорогих.
Мы с Бертсом переглянулись.
— Анисья? — Бертс схватился за топор, который так и не убрал с ночи. — Вернулась добить? Ну уж нет, я ей сейчас хребет перешибу...
— Стой! — я с трудом поднялась на ноги. — Матильда! Глянь в окно!
Служанка метнулась в коридор. Мы замерли, прислушиваясь. Сани остановились у самого крыльца. Скрипнул снег под тяжелыми сапогами. Секунда... Две...
И тут в оранжерею влетела Матильда. Она прижала руки к щекам, и в глазах плескалась паника.
— Генерал! — выдохнула она, и ноги её подогнулись. — Генерал приехал!
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ну почему он приехал именно сейчас?! В оранжерее воняет самогоном и гарью, посреди зала стоит замотанное в тряпки нечто, а я выгляжу как кочегар после смены - грязная, в ночной рубашке, поверх которой накинут драный тулуп, с безумными глазами и запахом перегара (от опрыскивания!).
— Он не мог... — прошептала я. — Он же уехал! Он обещал... скоро, но почему так быстро!
— Он на крыльце! — взвизгнула Матильда. — Уже в дверь стучит! Ваша светлость, если он увидит это... он же решит, что мы тут пьянствуем и дом жжем!
Глава 24
Дверь содрогнулась от удара такой силы, что с косяка посыпалась пыль. Казалось, её не открывать собираются, а штурмовать.
— Матильда! — рявкнул голос снаружи, перекрывая вой ветра. — Открывай!
Я развернулась к Бертсу, который застыл с бутылью самогона в руках, похожий на пойманного с поличным контрабандиста.
— Убирай! — прошипела я, толкая его вглубь оранжереи. — Прячь всё! Бутылки, ведра, мокрые тряпки! Сделай так, чтобы тут пахло не кабаком, а... я не знаю, лекарством! Проветривай, пока я его задержу!
— Дык, барыня... — начал было он.
— Живей! — гаркнула я и, подобрав полы драного тулупа, бросилась в коридор, где уже семенила к выходу трясущаяся Матильда.
Я должна была перехватить его. Остановить. Не пустить в оранжерею любой ценой. Если он увидит замотанное в тряпье дерево и разгром, он решит, что я окончательно спятила. Или, что еще хуже, поймет, что я скрывала от него истинные масштабы бедствия, и заберет меня в город «ради моего же блага».
Матильда дрожащими руками отодвинула засов. Тяжелая дубовая створка распахнулась, впуская в прихожую клуб морозного пара и снежный вихрь.
На пороге стоял Адриан. Он выглядел как демон зимы. Шинель запорошена снегом, на бровях иней. Он шагнул внутрь, по-хозяйски, резко, сшибая снег с сапог. В его глазах не было злости - только холодная, напряженная тревога.
— Что у вас происходит?! — его голос звучал глухо и жестко. — Дым из трубы валит черный, как при пожаре! Свет горит во всех окнах! Я думал, дом загорелся! А теперь вы еще и дверь не открыва...
Он осекся. Его взгляд упал на меня.
Я стояла посреди холла, преграждая ему путь к комнатам. Картина была эпическая. Босая, в ночной сорочке, подол которой был черен от сажи и мокр от воды. Поверх накинут овчинный тулуп Бертса, великий мне на три размера. Лицо перемазано углем, волосы, еще недавно уложенные в прическу, сейчас торчали дыбом. И, вишенкой на торте, от меня разило спиртом на весь холл.
Генерал замер. Он медленно снял перчатки, не сводя с меня глаз. В его взгляде промелькнул шок, недоумение. Мужчина смотрел на меня так, словно увидел привидение.
— Элеонора... — тихо произнес он. — Боже мой, на кого ты похожа?
Адриан шагнул ко мне, втягивая носом воздух. Представляю, что он унбхал. Гарь. Спирт. Мокрая овчина. Его лицо потемнело.
— Ты пахнешь сивухой, — констатировал он. — И гарью. Ты что... пила? Здесь, с прислугой? Довела себя до такого состояния?
— Это не то, что ты думаешь! — выпалила я, делая шаг вперед и расставляя руки, словно вратарь. — Адриан, стой! Не проходи!
— Не проходить? — он нахмурился, и между бровей залегла глубокая складка. — Я хозяин этого дома. И я вижу свою жену в мужском тулупе, грязную и... пьяную? Элеонора, скажи мне, что я ошибаюсь. Скажи, что это дурной сон.
— Я трезвая! — я задохнулась от возмущения, но это сыграло мне на руку. — Ты в своем уме? У нас просто проблема!
— Проблема? — он прищурился, вглядываясь в мои глаза. Он искал там муть опьянения, но видел только лихорадочный блеск паники. — Какого рода?
— Печь! — соврала я, глядя ему прямо в глаза. — Печь в оранжерее! Заслонку заклинило! Дым пошел в дом, угарный газ! Мы чуть не задохнулись! Пришлось тушить, открывать окна настежь, выстужать всё!
— А запах? — он сделал еще шаг, нависая надо мной черной скалой. — Почему от тебя несет спиртом?
— Мы растирались! — импровизировала я на ходу, чувствуя, как краснеют уши под слоем сажи. — Мы замерзли, пока воду таскали! Вымокли до нитки на морозе! Бертс принес настойку, чтобы... чтобы растереть руки и ноги, иначе боялись что подхватим воспаление легких!
Я схватила его за отвороты шинели своими грязными руками, пачкая дорогое сукно. Мне было плевать на сукно. Мне нужно было, чтобы он поверил.
— Адриан, не ходи туда! Там грязь, там разруха, вода на полу! Мы только-только проветрили! Я не хочу, чтобы ты видел этот кошмар! Дай нам час... полчаса! Мы всё уберем!
Он посмотрел на мои руки, вцепившиеся в его грудь. На черные следы на своей шинели. Потом перевел взгляд на мое лицо. Глубоко, на дне его ледяных глаз, мелькнула такая острая, щемящая жалость и тревога, что у меня сжалось сердце. Что он думал? Боялся
