глаза заметив, как, повинуясь жесту Ратмира, двинулись вперед братья. Еще немного, и мы не успеем.
Время словно замедлилось. Алеся отмерла, подхватила с земли разбитую раковину перловицы и полоснула мне по запястью.
— Макошь-пряха, нить переплети, — протараторила она.
Братья были уже в шаге от нас. А я вдруг понял, почему она так пристально смотрела на меня. Не портрет она писать хотела. Насмотреться. Не на всю жизнь — на всю ту вечность, что будет в Нави. Ведь старая ведьма умерла, едва успела передать дар ей.
Я хотел закричать, вырваться — неужели, желая спасти, я обрек ее на смерть! — но девичьи пальцы оказались неожиданно сильными.
— Что было моим, теперь станет твоим. Кому я служила, тому и ты будешь служить.
Она отступила, уронив руки. Братья застыли, потрясенные.
Я перевел взгляд с окровавленной ракушки в моей ладони на нее. На мою ведьму.
Бывшую ведьму.
Потому что ее сила теперь билась во мне.
Но Алеся умирать не собиралась.
Ратмир смотрел на меня будто на ожившего покойника. А я рассмеялся.
— Что бы ни натворила эта ведьма, правосудие свершилось. Силы у нее больше нет. Возвращайтесь домой, братья.
Что они ответили и ответили ли, я не узнал. Игорь — тот, кто был Игорем, — метнулся ко мне, и я закричал, когда когти заскребли по ребрам..
— Дурак! — Мертвенное лицо заглянуло в мое. — Теперь я заберу силу у тебя, а не у нее, только и всего.
Глава 31
Алеся
Все стало медленным, как в кошмаре, когда нужно бежать, а тело словно вязнет в киселе.
Я дернулась — помешать, остановить! — но не успела и двинуться с места.
Отмерли оберегающие. Три боевых заклинания почти одновременно понеслись к Игорю. Коснулись его и впитались, как вода в пересушенный песок. Нет, как в губку, которая мигом отдает поглощенное, если нажать на нее посильнее. Магия потекла обратно — неправильная, искаженная, но я не сумела толком понять, как именно. Едва она достигла оберегающих, все трое забились в жутких корчах. Кожу покрыли язвы, плоть стала сползать с костей.
Я хотела бы закричать, но воздуха не хватало. Оставалось только смотреть, как замершие было изуродованные тела снова зашевелились и начали подниматься.
Мертвые.
Нет, неупокоенные.
Я наконец смогла сдвинуться с места, но поздно. Яр уже не кричал, хрипел.
В кулаке Игоря — не Игоря, Чума-царя! — трепетал кровавый комок.
Сердце. Еще живое сердце.
Я схватила Яра за руку. Он смотрел на меня. В полном нечеловеческой муки взгляде не было страха. Он смотрел так, будто понял что-то важное. Что-то, что имело значение на пороге конца.
Яр рухнул, и я едва не свалилась вслед за ним, не в силах выпустить его запястье. Потянулась закрыть ему глаза и обнаружила, что в другой руке до сих пор держу створку ракушки.
Я сжала ее так, что острый край прорезал кожу. Мое единственное оружие. Глупое и бесполезное. Но умереть сражаясь — самое гордое свойство человека. Сейчас. Только на пару мгновений задержу в руках еще теплую руку Яра, липкую от остывающей крови. Я подняла голову, глядя на свою смерть.
Чума-царь менялся. Пропала мертвенная бледность, сменившись здоровым румянцем. Распрямились плечи, снова завились волосы. Передо мной стоял Игорь — тот статный красавец, при виде которого у меня когда-то перехватило дыхание.
А сейчас я, кажется, вовсе разучилась дышать. Но не от восхищения — от ненависти и тоски.
— Власть над смертью. — Он широко улыбнулся. — Наконец-то я победил ее.
И в этот миг я поняла его муку, его безумие. Не власти над смертью хотел Егор, давешний возлюбленный Морены, на самом деле. Он хотел перестать чувствовать боль оттого, что невозможно спасти всех. Отказаться от выбора — того невыносимого выбора, который сжигает душу любого целителя, еще не забывшего, что он целитель.
И в этом мы с ним были похожи.
Он продолжал забирать у Ярослава мою силу. И, все еще держа за руку Яра, глядя, как содрогается в кулаке Чума-царя уже умирающее сердце, я потянулась к этому сердцу всей своей болью, своим отчаяньем, своей любовью к тому, кто умер потому, что хотел спасти меня.
Сердце Ярослава вспыхнуло. Чума-царь закричал, попытался отбросить его, но пламя охватило его целиком. От дикого, нечеловеческого воя у меня подкосились колени.
— Сам выбрал смерть! — кое-как различила я. — Дурак!
Но в этом «дурак» было не презрение, а ужас.
Чума-царь вобрал не просто мою силу, переданную Ярославу. Вместе с ней он впитал дар человека, способного на все ради спасения любимой. Впитал мою готовность умереть, чтобы тот, кто хотел меня спасти, не погиб, сражаясь ради меня. И это стало для Чума-царя гибелью. Гибелью для переставшего быть человеком с тех пор, как он решил отобрать силу у любившей его, потому что страх смерти лишил его разума и способности любить.
Снова рухнули поднявшиеся было оберегающие — теперь уже окончательно. Чудовищный купальский костер, в который обратился Чума-царь, еще горел — пока фигура, уже почти не походившая на человека, не скрючилась, чтобы завалиться набок и замереть обугленной головешкой.
Я медленно выпустила остывающие пальцы. Подняла голову.
Передо мной стоял Ярослав. Он криво улыбнулся, глядя на собственное тело с развороченной грудью.
— Живи. Пожалуйста, — сказал он.
Я кивнула. Слезы текли по лицу. Горе оглушало. Осознать случившееся было невозможно. Немыслимо.
Ярослав снова улыбнулся, потянулся к сгустку тумана, и тот в его руке превратился в белый мак. Цветок забвения.
Глава 32
— Нужно закончить начатое, так? — сказала я.
Тяжело — тело словно закоченело — встала. Сняла с пояса Ратмира нож и под корень отхватила себе косу. Хранилище моей жизненной силы. Которая больше не была мне нужна.
Как не нужен был мне мир без Ярослава — но он просил меня жить, и значит, я буду жить. Буду помнить его, пока не придет мой срок. Да и оставшиеся в этом мире не были ни в чем виноваты, и потому я должна сплести венок. Из собственных волос и цветов, созданных мертвецом из тумана. Чтобы его смерть не была напрасной.
Даже у самой Морены не хватило сил убить своего бывшего возлюбленного — лишь заточить в царстве мертвых. И сейчас нужно было сделать все, чтобы он остался там. Хотя бы на ближайшую тысячу лет, до следующей кровавой луны.
Я взяла из бесплотных пальцев белый мак, переплетая его стебель со своими волосами. Ландыши. Белая хризантема. Цветок за цветком вплетались в венок. Белые, как
