и поторопился призвать очищающих.
«Ошибся». Какое удобное словечко. Ошибаются в подсчетах. Выбирая одежду к лицу. Торопятся к обеду или на встречу.
Он приговорил меня. А теперь беседовал со своими соратниками на одном языке. Языке обвинений и оправданий. Будто у них в самом деле было право судить и решать, отобрать ли у меня силу вместе со всем, что делает человека — человеком, или, так уж и быть, позволить ведьме пока оставаться ведьмой, раз уж она безобидна.
Пока безобидна.
Пока кто-то из них не поторопится с выводами, будто я снова сотворила зло.
«Уйди, — хотелось мне закричать. — Уйди и не лишай меня последнего моего достоинства — невозмутимо принять неизбежное».
И все же внутри что-то больно сжалось. Как будто слова городского хлыща имели значение. Как будто они могли что-то исправить.
Жаль, что хранители поставили не на ту ведьму. Жаль, что его «ошибка» будет слишком дорого стоить не только мне.
— Ты действительно ошибся, — сказал старший. — Но не когда призвал нас. А когда встал между ней и правосудием. Отойди.
— Нет.
— Она приворожила тебя.
«Приворожила». Еще одно удобное словечко. Не мужчина пожелал женщину, а злая ведьма…
Вот только один раз я в самом деле совершила зло. Глупая девчонка, не знавшая своей силы и не думавшая о последствиях. За мою глупость заплатил другой. И потому — какая горькая ирония — они действительно имели право судить. Пусть даже сейчас я была не виновата ни в чем.
Я не видела лица Ярослава. Только напряженные плечи.
— Нет. Не приворот заставляет меня встать между вами и ней. Ратмир, я чту тебя как отца, и я не смогу… — Он на миг опустил и снова вскинул голову. — Но если мне придется защищаться — я буду защищать себя. И ее. Потому что так правильно. Потому что я не марионетка. Ни ее. Ни твоя.
Дрожь в его голосе яснее всего говорила: сейчас он не играл. Не искал себе оправдания. И это было страшнее любой лжи.
— Остановись, Яр, — не выдержала я. Слезы жгли изнутри, но пока не пролились. — Поздно. Ты их не убедишь, а я… Я не хочу знать, что у нас могло бы быть завтра, но его не будет. Остановись, пожалуйста. Пока я еще могу справиться с…
Голос сорвался, и мне пришлось замолчать.
— Нет, — в третий раз сказал он. — Я не отступлюсь. Ошибки нужно исправлять.
— Да, — внезапно подал голос тот четвертый, что до сих пор молчал. — Ошибки нужно исправлять.
Он откинул капюшон, и я вскрикнула.
Глава 30
Ярослав
Я узнал его сразу, хотя никогда не видел сына воеводы наяву. В последнем воспоминании Алеси это был опустившийся изможденный человек, но все же — человек, молодой и сохранивший остатки силы и красоты.
Сейчас передо мной стоял…
Я не знал, как это назвать, но человеком оно явно не было.
Никуда не делись высокий рост и широкие плечи, однако сейчас они опустились, будто мышцы спины перестали их держать. Светлые кудри превратились в прилипшие ко лбу сосульки, а лоб — да и все лицо походило на череп, обтянутый кожей. Глаза ввалились, и в них была пустота.
Странно, что Ратмир и братья не почувствовали той потусторонней жути, что веяла от него. Или просто мое чутье — то, которое я всю жизнь считал галлюцинациями, — предупреждало меня, но не их.
— Ты украла у меня жизнь, — сказал тот, кто звался Игорем. Только голоса не коснулись перемены, он оставался сильным и звучным. — Все, что со мной случилось, твоих рук дело. И эту ошибку надо исправить.
Алеся со всхлипом вдохнула.
— Ты снял приворот! — не выдержал я. — Ты взялся за ум и почти вернул… — Я осекся. — Если это был ты.
Ратмир покачал головой — не укоризненно, а будто бы даже с сочувствием. Словно я был несмышленышем, с радостным смехом протянувшим руки к пламени костра.
— Ведьма, которую ты собираешься защитить, приворожила этого человека. Он действительно смог разорвать приворот — но ты сам видишь, какова цена. Отступись, Ярослав. Я не хочу, чтобы тебя постигла та же участь.
Я обернулся. Алеся смотрела не на меня — на Игоря, и цвет лица сравнялся с полотном рубахи. Я схватил ее за руку, сжал ледяные пальцы.
— Опомнись. Ни одна ведьма не способна сотворить такое. Что бы с ним ни случилось, это не ты. Не ты!
Она кивнула. Медленно, будто тело отказывалось ей подчиняться. И я ее понимал. Меня самого трясло.
— Отойди, Ярослав, — сказал Ратмир. — Или мне придется применить силу. Я не хочу этого.
— Нет! — в который раз за последние четверть часа закричал я. — Ратмир, посмотри на него! Это не последствия разорванного приворота! Посмотри внимательно — разве это похоже на последствия любовных чар?! Хоть на что-то естественное?
— Нет ничего естественного в сломанной воле и принуждении!
В другое время я бы рассмеялся. То, что орден делал с ведьмами, то, что я сам не так давно полагал правосудием, — разве это не было сломанной волей и принуждением? Но сейчас мне было не до философских диспутов. Я наконец понял, почему мне веяло такой жутью от этого… уже не человека.
— Может, вы и забыли, но я помню, что я — целитель. И я говорю: от него несет мертвечиной! Это упырь!
— Упырей не существует. Ты не в себе, — вздохнул Ратмир. — Мне будет очень больно, если придется сразиться с тобой, но ведьма должна быть очищена.
Мне тоже будет очень больно — и куда больнее от сознания, что я один… хорошо, не один, факультатив по боевой магии чего-то да стоит — не справлюсь с тремя боевиками. Я знал, чего все трое стоят в настоящем бою. Четвертый был темной лошадкой, но едва ли он вступится за нас. Исход очевиден. Но и отступить я не мог.
Ратмир считает, будто спасает меня и вершит правосудие, — какая горькая ирония. И потому он тоже не отступит, Алеся обречена.
Если только не…
— Алеся! — Я снова схватил ее за руку. — Передай мне свою силу.
Если я всю жизнь действительно видел сестер-трясовиц, значит, у меня есть задатки дара. Я могу перенять ведьминскую силу. И тогда братьям нечего будет забрать у нее. А я пока ничего не совершил, ничего, требующего очищения.
Но даже если они и решат меня очистить — пусть. Я сам их позвал. Мой выбор. Моя ответственность.
Она будто не услышала. Смотрела на меня не отрываясь. Словно собиралась портрет писать.
— Алеся! — закричал я, краем
