в её взгляде не пропадает и не гаснет.
— Я сказала что-то смешное? — спрашивает она.
— Ты серьёзно.
— Разумеется, серьёзно, — отвечает она. — С чего ты взял, что я шучу?
Я, проводя рукой по волосам, потом фиксирую ладонь на затылке. Сжимаю, надеясь, что давление заглушит жужжание в груди.
— Для начала — твоё полное незнание того, как я вообще существую.
Я вздыхаю, пытаясь убрать хоть часть яда из голоса. Но не могу. Не получается, потому что она понятия не имеет, как больно, когда то, чего ты хочешь больше всего, болтается перед носом, словно лакомство, которое тебе никогда не достанется.
— Ещё пару недель назад ты вообще не знала, что призраки существуют. Всё это так не работает.
— Я понимаю, что многого не знаю, но подумай. Мы отправляемся в мои воспоминания, и ты ничего ужасного во мне не находишь. Мы уже несколько раз были в прошлом, и каждый раз — что-то до смешного обыденное.
— Гарриет… — пытаюсь вставить я.
— Я не думаю, что я плохой человек, — она повышает голос и обрывает меня. — По крайней мере, не такого типа плохой, с каким ты обычно имеешь дело. Я просто человек, который старается, иногда ошибается, — она наклоняет голову. — Скажи честно. Ты видел хоть что-то, из-за чего меня стоило бы преследовать?
— Я не видел, но…
— Тогда, мне кажется, вот он ответ! — лицо у неё загорается, глаза широкие и яркие, светятся, как полированная медь. Она перестаёт крутить руками и машет ими между нами. — Ты сказал, что застрял, что думал, будет как-то иначе. Сказал, что ошибок не бывает. Может, мы просто смотрели не под тем углом.
— Не под тем углом, — повторяю я, чувствуя, как грудь постепенно немеет.
— Может, это то, что нужно тебе. Не мне, — кивает она.
Я обдумываю такой вариант. Когда я только стал призраком, то как раз на такое и надеялся. Часами, днями, неделями я это пережёвывал. А потом недели стали месяцами, месяцы — годами. Я перелопатил каждую деталь своей жизни, пытаясь найти тот момент, когда заработал себе на эту бездонную вечность. Выверял всё так дотошно, что детали расплылись в моих воспоминаниях. Я едва помню, кем был. Что делал.
Я всё время ждал выбора — шанса.
Но когда он так и не появился, понял, что был дураком.
Для меня никаких «жили долго и счастливо» нет. Нет никакого… света в конце тоннеля. Есть только это.
Через десять лет я отпустил надежду. Через сто — отпустил и ожидания.
И теперь Гарриет решила, что может всё исправить. Что может исправить меня.
— Давно ты об этом думаешь? — удаётся спросить.
— Ну, я сегодня утром разговаривала с Сашей и… — улыбка Гарриет дрогнула.
— Сегодня утром, — повторяю я, чувствуя, как раздражение нарастает в груди. Оно переливается через край, и вот я уже весь с головой в нём, как в том самом джеме, который ей приспичило притащить из прошлого. У неё нет на это права. Нет права давать мне надежду, когда я уже не помню, как это — её иметь. — Ты час пытаешься разобраться в том, о чём почти ничего не знаешь, и я должен поверить, что у тебя внезапно нашёлся ответ?
— Нолан… — её плечи опускаются.
— Спасибо тебе, Гарриет, — говорю я, чувствуя, как раздражение сворачивается во что-то более тёмное. Грубое. Дикое. Моя магия лижет изнутри грудную клетку в предупреждении, жарко и карающе. Я игнорирую её. — Я так рад, что ты, наконец, нашла решение тому абсолютному аду, в котором я живу.
— Нолан, — повторяет она, шёпотом.
В выражении её лица не осталось ни капли восторга. Я вырвал из неё весь свет и растёр его в кулаках, но не могу остановиться. То, что она только что сделала, кажется высшей жестокостью.
— Женщина, прожившая всего лишь мгновение по меркам моей жизни, каким-то образом оказывается ключом к моему спасению. Даже не понимаю, как раньше этого не заметил, — продолжаю я, и мой сарказм — как лезвие между нами. — Спасибо, Гарриет. Ты такая полезная. Не удивлён, что вокруг тебя толпы желающих быть рядом.
Удар попадает точно туда, куда я и целился. Она вздрагивает и резко втягивает воздух.
— Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть помочь. Это не причина, по которой я одна, — говорит она. Замирает. Сглатывает. Глаза наполняются блеском и влагой. — Не обязательно быть жестоким, — заканчивает шёпотом.
— Мне не нужна твоя помощь. Я никогда о ней не просил. Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — объясняю я.
Десять минут назад я изо всех сил пытался её не поцеловать. Сейчас мне едва хватает сил просто находиться с ней в одном помещении. Жестока здесь она, и даже не понимает этого. Она предлагает мне вещи, которые не в силах выполнить.
— Ты не можешь… — я пытаюсь успокоиться. — Я не хочу, чтобы ты когда-либо поднимала эту тему снова. Никогда.
Её смех лишён малейшего намёка на веселье. Грустный и пустой. Она обнимает себя руками.
— Можешь об этом не беспокоиться.
Моя магия рычит в груди. Мне нечем дышать. Мне необходимо выбраться отсюда. Мне нужно быть подальше от неё.
— Отлично, — огрызаюсь я.
Она кивает, зубы проходятся по нижней губе. Поворачивается ко мне спиной, пока собирает банки с полиролью и тряпку, которую я швырнул на верхнюю полку, лицо спрятано в волосах. Один раз она всхлипывает, и у меня желудок проваливается куда-то к пальцам ног. Первый укус сожаления щиплет сознание, которое следовало бы оставить в прошлом, как только я стал призраком.
Я благодарен за то, что она стоит ко мне спиной, так мне не приходится видеть выражение её лица. Возможно, с достаточной долей упрямства и слепого оптимизма я смогу забыть, что сделал ей больно нарочно.
Но гордость не даёт мне извиниться. Моя собственная рана.
— Я пойду, — говорит она, когда собирает все свои принадлежности.
Поворачиваясь, едва удостаивает меня взглядом. Я так привык к её выразительному лицу, следящему за каждым моим движением, что внезапное отсутствие её внимания ощущается как оборванный канат. Погасший свет. Она выдавливает натянутую улыбку, взгляд застревает где-то у меня на шее, а не на лице.
— Уверена, мы увидимся через день-другой.
Она не ждёт ответа. Протискивается мимо меня к выходу из кладовки, потом на секунду замирает, повернув голову в полоборота.
— Я рада, что с твоей кошкой всё в порядке, — шепчет она.
Уходит, не добавив ни слова, оставляя дверь в подсобку открытой. Я остаюсь в темноте, устремив взгляд на то место, где она только что стояла. Даже когда я сорвался
