но чем больше смотрел – тем глубже тонул. Зелёно-голубой взгляд никогда не жалел, никогда не шёл на уступки, но вместе с тем было на дне зрачков что-то такое, что заметно лишь под определённым градусом, поворотом головы, солнечным проблеском, отдалённо похожее на безмерную, необъятную
любовь. И сейчас чёртова инсанис словно позволяла разглядеть её, будто увидев, прочувствовав, убедившись – с ним обязательно что-то произойдёт.
На перекрёстке пронзительно сигналит машина, а вторая отвечает – с особым гневом, но Гидеон не слышит. Гул вечно-опаздывающего города исчез, оставив его один на один с девушкой-галлюцинацией, воспоминанием (раз ей так угодно).
«Если бы в твоей жизни всё было хорошо, ты бы не общался со мной, умник», — медленно произносит она, а Гидеон всё ещё пытается ухватиться за то, что она позволила увидеть. И даже дрянная фраза кажется с потайным смыслом, словно есть двойное (да что там! тройное!) дно.
— Да ладно, ты вон сколько красок вносишь, — отшучивается он, снова доставая сигарету.
Рыжая опять недовольно косится, но удерживается от едких фраз о вреде курения. Спустя несколько минут рассматривания города, она всё же произносит тихое, едва уловимое признание, что каждой буквой растворяется в шуме колёс:
«Ты раньше тоже курил. Тоже человеческие сигареты, но редко. Наверное, так ты снимал стресс. Кажется, об этом знал только твой лучший друг и круг приближённых. Я лично никогда не видела, но иногда чувствовала запах никотина от пальцев и… губ. Правда, они никогда не пахли вишней».
Гидеон прокручивает сигарету в пальцах. Так странно, инсанис всегда в совершенно неожиданный момент разговора вспоминала «прошлое», рассказывая о нём с такой тоской, что и вправду создавалось впечатление: он забыл огромный пласт жизни, а не ловит галлюцинации на каждом шагу и умирает от рака. Он ведь вполне мог курить обычные сигареты, у него действительно могли быть друзья и близкий круг, но… король могущественного королевства? Волшебное существо (он постоянно называл их «эльфами», а рыжая не на шутку злилась)? Жестокий и авторитарный? Всё это точно не про него.
«Вишней пахла только я. Вернее, черешней. В Малварме, в моей стране, черешню выращивали на ледяных плантациях. Её окружали тепловым и противоветровым барьером, из преломления льдин создавали имитацию солнечного света. Да, согласна, мороки слишком много, а звучит вообще нереально – вырастить черешню во льдах, но… моя мать слишком любила ягоду, а отец любил мать. Такой вот подарок-признание в любви. Я всё детство провела в садах. А когда от моего дома ничего не осталось, когда… от меня ничего не осталось – я смогла сохранить только чёрный цвет и… запах черешни в духах. А вот вишню я не любила, она…»
— Не такая насыщенная на вкус, — хмыкает Гидеон, зажимая сигарету меж губ. — Никогда не любил вишню. Но это, — он приподнимает сигарету, внимательно осматривая фильтр, — напоминает вкус того, что нравится.
Рыжая удивлённо оборачивается, словно он сказал какие-то кодовые слова. Гидеон чиркает зажигалкой, но к сигарете не подносит, смотрит на огонь, что воюет с ветром. Он не помнил, курил ли когда-нибудь другие сигареты. Если покопаться в памяти, то он вообще ни черта не помнил, лишь события последних девяти месяцев, три из которых тоже оказались какими-то чересчур мутными.
«Ты вспомнишь меня…»
— Тебя не существует, забыла? — фыркает Гидеон, снова чиркает огнём, снова гасит, а затем убирает в карман куртки. — Ты лишь глюк внутри моей черепной коробки.
Он аккуратно берёт левой рукой сигарету и укладывает за ухо.
«А ты – долбанный альв, что вечно мешает мне жить своим нудным жужжанием!»
— В данный момент – это ты мешаешь жить мне.
«Да? А я думала, что в данный момент мы играем в игру, кто кого сильнее достанет!»
— Я констатирую факт, — Гидеон резко подрывается со скамейки.
«А я, по-твоему, что делаю?» — она тоже подскакивает с места, встречая раззадоренный голубой взгляд с небывалой готовностью.
— Ответ всё тот же: мешаешь жить. И вообще, я не собираюсь спорить и ссориться сам с собой, — он существенно понижает тон, а затем проходит сквозь неё, направляясь к парковке.
Ну, почему? Почему её то хотелось слушать часами, то ударить чем-нибудь тяжёлым? Почему именно ей удавалось будить в нём вихрь эмоций, который не удавалось даже Трикси? О, небо, он настолько сошёл с ума, что действительно начинал питать чувства к собственной галлюцинации! Это уже даже не клиника… Это чертовщина какая-то.
«Тогда – удачи! Встретимся, когда мы оба сдохнем! Только до этого – помни, что где-то есть настоящая я! Надеюсь, что ей не приходится терпеть такие же «глюки», как тебе. Потому что, если да – я бы посоветовала ей перерезать вены!»
На несколько секунд Гидеон останавливается посреди дороги, прокручивая в голове каждое слово галлюцинации. А если она права? Если где-то действительно существует эта самая девушка и их действительно что-то связывало? Не королевства и какие-то войны, конечно, но просто… отношения и, может даже, любовь… В конце концов те три месяца, а затем резкий переезд и «повышение»... Неужели он мог любить кого-то, кроме Трикси?
— Чёрт возьми, какой же бред, — усмехается Гидеон.
Но прежде, чем пойти дальше – оборачивается назад, туда, где ещё недавно стояла девушка. Её больше не было. Зато пустота в грудине снова опасно разрасталась. И отчаянно захотелось заорать на всю улицу: «Пожалуйста, вернись и продолжи нести весь свой бред! Я буду слушать!», но он плотно стискивает зубы и быстро движется к парковке.
Халльфэйр, королевство Первой Тэрры, пять месяцев назад
Она медленно идёт, прислушиваясь к каждому звуку, а следом плывёт чернота и холод. Единственный проход между мирами всё больше и больше укрывается тёмными ветвями плакучих ив.
Тёмно-коричневые волосы стремительно белеют, а черты лица заостряются, придавая внешнему виду былую стать и могущество. Кристайн наконец-то уступает место Тьме. Хотя, на самом деле, Тьма никогда не отдавала бразды правления своей верной подданной.
Первая Тэрра оказалась весьма стойкой, настолько, что создавалось впечатление будто ничего и не произошло. То же яркое небо над головой; солнечный свет, нещадно выжигающий сетчатку глаза; неприлично много зелени и ветра, ютящегося в нежных листках плакучих ив и такой же величественный и неприступный замок, сверкающий заострёнными шпилями, разноцветными витражными стёклами и невероятной альвийской архитектурой.
Тьма усмехается, проходя ещё несколько шагов, думая о том, что пора бы снова населить эти земли подданными, правда, уже своими. Её идеальный мир, её
