прямоту насчёт Рика, когда я говорил с ней у неё дома… Кто, чёрт возьми, эта женщина и в какую игру она играет?
Я копаю глубже, дёргая за ниточки через знакомых в Канзас-Сити, чтобы получить доступ к более полным записям. И тогда я нахожу это: полицейский рапорт, поданный Пенелопой Сескени против…
Я моргаю. Снова и снова перечитываю имя. Винсент Хэрроу. Сам шериф Винсент Хэрроу.
Этот случай произошёл больше пяти лет назад. Изнасилование и побои.
У меня сводит желудок, пока я читаю подробности. Она работала библиотекарем в Публичной библиотеке Канзас-Сити. Он был в городе на свадьбе друга. Они случайно оказались в одном баре.
То, что последовало дальше, похоже на ночь из Ада.
На фотографиях, приложенных к рапорту, изображены жуткие синяки в форме отпечатков пальцев на её бёдрах, горле, запястьях. Ожоги от сигарет на спине. Рваные следы от ремня. Следы сексуального насилия настолько тяжёлые, что ей потребовалась операция.
Она подала заявление, и дело дошло до суда, где итоговым вердиктом стало «невиновен» из-за недостатка доказательств.
Это было ещё до моего появления здесь, в Уичито, но всё равно — как я мог не слышать об этом раньше?
Лёд в моих венах превращается в огонь, и меня внезапно начинает мутить. Вот почему она здесь. Вот почему она оставляет горящие пакеты с собачьим дерьмом на крыльце Винсента. Речь не о том, чтобы обрести покой в маленьком городе, как она мне говорила.
Речь о мести.
Сообщение от Винсента приходит в 7:30 следующего утра, и всё это время я его избегал. Весь день он в отвратительном настроении: срывается на помощниках, доводит до слёз девушку, которая разносит кофе, пинает стул через всю комнату отдыха, когда кто-то использует последние сливки.
Потому что люди обвиняют его в том, что он делает недостаточно, чтобы поймать Алого Палача? Или потому, что собачье дерьмо разбило вдребезги его эго?
Пока я смотрю на его сообщение, я сижу совершенно неподвижно, слушая, как сердце предаёт меня каждым ударом. Я должен ему сказать. Это моя работа. Он мой начальник. Он и есть закон в этом городе.
Но он ещё и чудовище, которое пытало и насиловало женщину и вышло сухим из воды. Чудовище, которое теперь охотится на женщину, чью жизнь искалечило только потому, что она осмелилась оставить горящее дерьмо у него на пороге.
У меня нет ни одной причины думать, что это был не он. Не существует никакого оправданного объяснения тому, почему Сера — Пенелопа — раз за разом заново переживала свою травму до самого конца суда, если не была абсолютно, на сто процентов уверена, кто это сделал.
В таких делах я верю женщинам. Сомневаться в них, в чём-то подобном… для меня это немыслимо.
Вместо того чтобы ответить ему сообщением, я нахожу номер, с которого Сера вчера звонила в участок насчёт тела в своём подвале, и печатаю:
Потом отвечаю шерифу:
Я тут же удаляю вторую часть, а потом навожу большой палец на кнопку отправки.
Если я помогу Сере, если солгу шерифу Хэрроу, я предам свой значок, свою карьеру, всё, ради чего работал. Если не помогу — предам нечто куда более важное: ту самую причину, по которой вообще стал копом. Чтобы защищать людей от таких хищников, как Винсент Хэрроу.
Я нажимаю «Отправить».
ГЛАВА 20
СЕРА
Он был в моём доме, трогал то, что принадлежало мне, и ушёл с той же небрежностью, с какой застёгивают ширинку.
Он касался моей кухонной стойки теми самыми руками, что оставили на моём горле синяки в форме отпечатков пальцев. Он дышал моим воздухом и осквернил его своим отвратительным пряным одеколоном, от которого у меня до сих пор ползёт кожа.
Всё время, что он был здесь, он почти не смотрел на меня. Для него я была просто телом. Взаимозаменяемым куском мяса, который послужил своей цели и был выброшен.
Остальные офицеры наводнили мой дом, их ботинки разносили грязь по моим и без того запачканным полам, их голоса звучали громко и давяще. Они забрали тело, но ни один из них по-настоящему не осмотрелся вокруг. Ни один не заметил багровых следов, ведущих прямо к двери подвала. А если и заметили, то списали их на причудливые пятна старого, ветшающего дома.
А они вообще настоящие? Эти следы? Или этот дом — со своим сырым дыханием, стонущими костями и извивающимися тенями, что трахали меня каждую ночь, — всего лишь зеркало гнили, разрастающейся в глубине моего собственного черепа?
Только Теневой Папочка знает. Я и сейчас чувствую его, свернувшегося в тишине, — холодное, настороженное присутствие в стенах.
Тук. Тук. Тук.
Три чётких, нарочитых удара во входную дверь. Не Джеймс. Его стук был одним громким ударом. Этот — размеренный. Официальный.
Теневой Папочка взрывается движением. Внутри стен вспыхивает скрежет — лихорадочный, яростный, словно запертое животное пытается продрать себе путь наружу. Низкий, гортанный шёпот скользит по моему уху, холоднее зимнего дыхания:
— Осторожно.
Я игнорирую его, пересекаю гостиную и, быстро глянув в глазок, распахиваю дверь.
На моём крыльце стоит детектив Эдди Кроу. Дождь блестит на его тёмных волосах, приглаживая выбившиеся пряди ко лбу и слепляя длинные ресницы. Кожаная куртка у него влажная, воротник поднят от холода. Его глаза — острые, голубые — скользят по мне, потом мимо меня, в сумрак коридора за моей спиной, и снова возвращаются ко мне. Он выглядит так, словно ему здесь самое место — стоять у меня в дверях, такой же цельный и непреклонный, как гранит.
— Детектив Кроу, — говорю, натягивая улыбку, хотя на лице она ощущается хрупкой. — Я получила ваше сообщение, что вам нужно…
— Пенелопа Сескени.
Это имя бьёт в меня, как пуля в грудь. Пенелопа, Пенни, Сескени — та девушка, которой я была до того, как мир содрал с меня кожу. Имя, похороненное под слоями пепла и ярости. Моё дыхание сбивается, всего на долю секунды, но этого хватает. Его взгляд ловит эту заминку.
Он видит меня.
Детектив входит внутрь, не дожидаясь приглашения, проходя мимо меня. Его плечо задевает моё — намеренное вторжение в личное пространство. Он медленно проходит по гостиной, взглядом скользя по покрытым пятнами обоям, запылённому
