тошнотворная гниль, распускаясь во влажном воздухе, как ядовитый цветок. У меня сводит желудок. Я заставляю себя идти дальше.
Подвал оказывается больше, чем я ожидала. Просторный, с низким потолком, кирпичные стены сочатся тёмными подтёками. Паутина ветхим кружевом свисает с открытых балок. По углам громоздится старая мебель, укрытая пыльными простынями. Пол земляной, неровный и сырой. Следы здесь исчезают, проглоченные грязью.
Но луч выхватывает что-то ещё. Тени? Движение?
Нет. Цвет.
В дальнем углу, дальше всего от лестницы, наполовину скрытое за ржавым железным котлом, нависшим, как спящее чудовище… я различаю что-то бледное, что-то болезненно-восковое, жёлтое в резком свете.
Руки, — понимаю я, сложенные в молитве.
И тогда меня накрывает запах — теперь это уже не просто гниль. Это вонь испорченного мяса, оставленного в тепле, смешанная с приторной сладостью испортившихся духов. Она обволакивает язык, густая и тошнотворная. Желчь обжигает заднюю стенку горла. Я с трудом сглатываю, и этот звук кажется неестественно громким в удушающей тишине.
Холодное присутствие моего Теневого Папочки взмывает новой волной. Теперь это уже не просто давление. Это объятие, смыкающееся вокруг меня со спины и спереди. Тени вскипают прямо из пола — густые, маслянистые — и обвиваются вокруг моих ног, талии, груди, пытаясь прижать мне руки, буквально утащить меня назад. Они холоднее льда, плотные и упорные. Его тревога теперь как оголённый провод, искрящий по моим нервам.
Тени сжимаются крепче, отдёргивая меня на шаг назад. Мои босые ступни скребут по земле, но я упираюсь, подаваясь навстречу сопротивлению.
Тени извиваются, протестуя, но я всё равно иду вперёд. Тяжёлый шаг за тяжёлым шагом, волоча за собой цепляющуюся тьму Папочки. Запах теперь словно живой, он заползает мне в ноздри, в поры. Глаза слезятся, размывая резкий луч фонарика.
За руками в полумраке проступает силуэт женщины. Она стоит на коленях, аккуратно поджав под себя ноги, у сырой кирпичной стены, на куче заплесневелых мешков. На ней простое хлопковое платье, когда-то бледно-голубое, теперь почти почерневшее от земли и крови. Волосы, возможно, когда-то были светлыми, но теперь свисают тусклыми спутанными прядями, наполовину закрывая лицо.
Но взгляд у меня удерживают именно руки — сцепленные вокруг чего-то похожего на мёртвую, обгоревшую розу. Руки у неё маленькие, тонкие. А ногти…
Каждый накрашен яростно-красным, кричащим лаком. Леденцово-красным, таким, какой продаётся в дешёвых аптеках или на заправках. Он наложен густо, затёк в кутикулы, и выглядит резко, непристойно на фоне восковой, мёртвой плоти. На большом и указательном пальцах правой руки лак чуть сколот, будто она пыталась что-то царапать.
Или кого-то.
Я заставляю луч подняться выше, веду им по линии её руки, по испачканной ткани платья, к шее. Горло кольцом опоясывают бледные тёмные синяки, словно гротескное ожерелье. Ещё более слабые следы обхватывают тонкие запястья. Никаких зияющих ран. Никакого открытого насилия, выплеснутого прямо в эту сцену. Только синяки, поза и непристойно-красный лак на ногтях.
Она здесь не так давно. Недели, может быть, но не месяцы. Разложение уже зашло далеко, кожа сходит, вздутие искажает черты, но сырой прохладный воздух подвала, должно быть, замедлил его.
А над её головой — красный отпечаток ладони, слишком большой, чтобы принадлежать ей.
Алый Палач. Это должен быть он.
Однажды по дороге на работу это имя прогремело из радио. Сообщили, что нашли ещё одну жертву. И вот теперь ещё одну жертву нашла я.
Это осознание не похоже на шок. Это словно ледоруб, вогнанный прямо в основание моего черепа. Я слишком зациклилась на нём. У каждой тени был его силуэт. Каждая угроза проходила через призму той мести, которую мне нужно вырезать из его костей.
Алый Палач был просто фоновым шумом. Местной страшилкой. Проблемой детектива Эдди Кроу и его прекрасных, измученных глаз.
Неправда. Чудовищная неправда.
Алый Палач — не фоновый шум. Он главное представление, разыгрывающееся прямо в моём грёбаном подвале. Он не просто кружил вокруг Уичито. Он был внутри моих стен ещё до того, как они по-настоящему стали моими, а значит, он знает планировку этого дома. Он принёс сюда свой арт-проект. Осквернил это место. Сделал его частью своей сцены.
А призрак? Тот, что оставлял следы? Жертва Алого Палача? Она хотела, чтобы я нашла её и помогла ей обрести покой?
Я смотрю на мёртвую девушку и на её кричаще-яркие ногти. На слабое, почти безмятежное выражение, застывшее на её разлагающемся лице.
Холодный, жёсткий узел ярости в моём животе, обычно предназначенный только для него, смещается. Расширяется. Появляется новая цель, выкрашенная в кричащий красный лак. Угроза теперь — не только его недосягаемая власть. Это ещё и вот это. Это сокровенное осквернение моего дома ещё до того, как он стал моим, и вместе с тем — необходимость отомстить за эту незнакомку в моём подвале. Она этого не заслужила. Никто не заслуживает.
Я делаю шаг ближе, игнорируя теневые путы Папочки, игнорируя вонь, грозящую меня захлестнуть. Направляю луч на её лицо, на грязные волосы, на синяки. Она выглядит молодой. Слишком молодой. Должно быть, ей было так страшно.
Я приседаю на корточки, и мои колени вдавливаются в холодную, сырую землю рядом с ней. Тени Папочки извиваются вокруг меня плащом холодного ужаса. Я протягиваю руку, чтобы убрать прядь волос, прилипшую к её щеке. Мои пальцы замирают в нескольких сантиметрах от её восковой кожи, пока она смотрит в пустоту.
— Похоже, мне придётся вызвать копов, — мой голос звучит ровно, глухо, слегка отдаваясь эхом в сыром подвале.
Эти слова повисают в гнилостном воздухе. Вызвать копов. Впустить закон. Впустить его.
Недосягаемого шерифа Винсента Хэрроу. Архитектора моего краха.
Если Винсент придёт, он выиграет уже тем, что войдёт в мою входную дверь, увидит меня уязвимой, получит власть решать, что будет дальше. Он будет контролировать весь рассказ. Вывернет всё по-своему.
Он начнёт задавать вопросы.
Но если не вызвать полицию? Оставить её здесь? Позволить гнили ещё глубже впитаться в фундамент этого и без того проклятого дома?
Нет.
Тени Папочки судорожно сжимаются вокруг меня, холоднее могилы.
Я поднимаюсь на ноги, и тени сопротивляются, а потом спадают, как холодная вода. Экран телефона ярко светится в давящей мгле, и мой большой палец зависает над клавиатурой. Девять… один…
Каждая цифра ощущается как удар молота по крышке гроба, в котором покоится моя безопасность. Но безопасность никогда не была целью. Целью были власть. Контроль. Месть.
Пусть увидит меня стоящей над трупом в собственном подвале, холодной, как мрамор. Пусть увидит, что я больше не вздрагиваю. Уже нет. Даже из-за этого. Даже не зная меня
