камину, закрытой двери в подвал. Он оценивает это место, но не как коп. Как хищник, оценивающий логово соперника.
— Скажи мне, зачем ты на самом деле здесь, Пенелопа Сескени, — продолжает он, и его низкий голос скребёт, как гравий. — Зачем менять имя? Зачем лгать?
Стены стонут. Ярость Теневого Папочки дрожью проходит по половицам. Вентиляционная решётка над головой гремит, выплёвывая в слабый лунный свет, просачивающийся сквозь грязные окна, пылинки.
Голова Эдди резко вскидывается, взгляд становится острее.
— Что, блядь, это было?
— Как я уже говорила в прошлый раз, когда ты был здесь, старый дом, — отвечаю, небрежно махнув рукой. — Наверное, оседает. Или грызуны необычного размера.
Сердце колотится о рёбра, как птица в клетке. Обаяние на него не подействует. Уже нет. Он содрал ещё один слой. Значит ли это, что мне придётся убить красивого детектива?
— Зачем люди лгут, детектив? Почему вообще кто-то лжёт? Ради безопасности. Ради новой версии себя. Ради удовольствия начать заново, когда старая кожа больше не впору, — я подхожу ближе, склоняю голову набок, позволяя голосу стать мягче, интимнее. Опаснее. — Может, мне просто больше понравилось, как звучит Сера. В этом имени есть что-то более… окончательное.
Его глаза — кусочки льда, впиваются в мои. Он снова подходит ближе, опять вторгаясь в моё пространство. Воздух между нами потрескивает, густой от напряжения и растущей ярости Теневого Папочки, от ощутимого давления, скапливающегося в комнате.
— Хватит нести чушь, Пенелопа. Ты здесь из-за него, да? Из-за Винсента, — его голос звучит низко и хрипло. — Но этот город жрёт месть на завтрак. Он пережуёт тебя и выплюнет, прежде чем ты хотя бы приблизишься к нему, — он указывает на дверь в подвал. — Ты уже собственными глазами увидела, как выглядит здешняя тёмная изнанка.
Скрежет усиливается, лихорадочное царапанье рвёт внутренности стен у коридора. По воздуху ползут шёпоты, неразборчивые, но пропитанные ядом:
«Моя. МОЯ».
Взгляд Эдди мечется на звук, челюсть напрягается.
— А что насчёт Рика? — спрашивает он, и его взгляд снова впивается в меня, следит, всё время следит. — Рика Уокера. Твоего босса. Уже три часа как он официально числится пропавшим. Его семья в панике.
Эдди всматривается в моё лицо, выискивая вину, страх, хоть малейшую вспышку узнавания.
Я не чувствую ничего, кроме всплеска восторга, яркого и острого, как лезвие ножа, потому что он видит меня. Видит трещины, гниль, тщательно выстроенный фасад. Видит ярость, кипящую под поверхностью, и я хочу, чтобы он увидел всё. Хочу распахнуть себя до конца и показать ему всё это кровавое месиво внутри.
Сам факт, что он здесь, что он точно знает, кто я такая, и при этом не бросает меня в тюрьму за сговор с целью убийства, говорит о многом.
Решётка над нами визжит. Металлический вопль заставляет Эдди вздрогнуть. Сверху сыплется пыль. Теневой Папочка теряет контроль. Его ревность теперь — физическая сила, давящая со всех сторон, холодная и удушающая.
Во мне вспыхивает раздражение. У меня нет времени на теневые истерики.
Прежде чем Эдди успевает среагировать, прежде чем снова спросит о шуме, я хватаю его за запястье. Его кожа тёплая, пульс под ней сильный и ровный. Я дёргаю его на себя, тащу к входной двери.
— На улицу, — резко бросаю я. — Здесь слишком много пыли.
Мы выходим на крыльцо, в сырые, прохладные объятия ночи. Я захлопываю за нами дверь, приглушая яростный шёпот Папочки. Дождь покрывает доски крыльца скользкой плёнкой, в воздухе густо стоит запах мокрой земли и гниющих листьев. В высокой траве стрекочут сверчки, их неумолчный хор звучит под вздохами ветра в деревьях и мягким постукиванием дождя. Темнота кажется живой, надвигающейся вплотную.
Эдди высвобождает запястье из моей хватки, но не отступает. Мы стоим в нескольких сантиметрах друг от друга, а дождливая морось оседает на наших лицах.
— Ты оставлял горящие пакеты с собачьим дерьмом на участке Винсента, — заявляет он плоским голосом. — Неоднократно. Это поджог. Нарушение границ частных владений. Я должен тебя арестовать.
— Так почему не арестуешь? — бросаю вызов, делая шаг вперёд и тесня его к перилам крыльца. Мой голос звучит низко, опасно. — Что тебя останавливает, детектив? Долг? Или что-то другое?
Его взгляд прикован к моему, напряжённый и испытующий.
— Потому что я знаю, что он сделал с тобой в Канзас-Сити, — говорит он тихо, но эти слова звучат жестоко в ночном воздухе. — Я читал отчёт. Видел фотографии, — по его телу проходит едва заметная дрожь. — Я должен тебя сдать, но… я не хочу возвращать тебя ему. Я хочу… — его челюсть сжимается. — Не знаю, чего я хочу. Может, помешать тебе убить себя. Спасти тебя от того дерьма, которым ты занимаешься.
Спасти меня? Эти слова разжигают холодную ярость. Мне не нужно спасение. Мне нужен сообщник. Нужен кто-то, кто готов замараться. Или мне нужно, чтобы он оставил меня, сука, в покое.
Дикая ухмылка кривит мои губы.
— Спасти меня? — эхом отзываюсь я, мой голос так и сочится ядом.
Я сокращаю расстояние между нами, прижимаясь всем телом к нему и ещё сильнее втискивая его в перила крыльца. От него исходит жар, и я чувствую твёрдые мускулы под его влажной одеждой.
Я запускаю руку вверх, запутывая пальцы в волосах на его затылке, скребу ногтями по коже головы.
— Думаешь, мне нужен рыцарь, детектив Эдди? Мне нужен ёбаный волкодав, — я прижимаю другую ладонь к его груди, чувствуя, как его сердце колотится под моей рукой. — Он забрал у меня то, что нельзя вернуть. Хочешь спасти меня? Докажи, что ты не в его власти. Докажи, что видишь, какой он монстр. Поверь мне.
Последние слова я выдыхаю почти шипением прямо ему в ухо.
Он замирает. Его дыхание перехватывает. Затем его руки вцепляются в мои бёдра, пальцы больно впиваются в кожу — как клеймо, как вызов.
— Я верю тебе, — рычит он охрипшим голосом. — Но веры недостаточно, верно? Тебе нужна кровь.
— Я хочу всего, — огрызаюсь в ответ, и мои зубы находят напряжённую жилу на его шее.
Я кусаю его, сильно, чувствуя вкус соли, дождя и металлический привкус его кожи.
Он кряхтит — этот звук вырывается из самой глубины его груди: наполовину боль, наполовину ярость. Его руки сжимаются сильнее, он притягивает меня ещё ближе, буквально вжимая в себя. Затем он отшвыривает меня назад, к грубому деревянному сайдингу дома. От удара у меня перехватывает дыхание. Дождевая вода стекает мне за шиворот сквозь дыры в крыше крыльца.
Затем он целует меня так, словно пытается выжечь клеймо на моих губах. Его рот горячий и требовательный, зубы скрежещут.
