Иначе она станет или слишком живой, или слишком мёртвой, в любом случае — непригодной для осуществления идеи Паланга.
ГЛАВА 2. (20 лет спустя)
— Леська, выходь.
Судя по всему, в дверь не стукнули, а пнули. Лесняна наскоро вытерла лицо рушником и метнулась к окну, ставни отворять. С той стороны стоял, переминаясь с ноги на ногу, Калентий Нося, первый в Овсянниках красавец. Широк в плечах, с густыми волосами, по обычаю северников заплетёнными в косицы, был он пригож и всем девкам Овсянников нравился.
Но Леське-то, Леське он был без надобности!
— Выходь, кому говорят-то. Чай, не пастушок за тобою-то бегать, да и ты не коза.
— Не выйду, — сказала Лесняна. — И дверь не отопру.
— Так я в окно!
— Да попробуй, — девушка коротко засмеялась. — Сказала не выйду, значит, не выйду. Медведь этакий, — сказала она уже тише, но при открытом окне всё было слыхать.
Калентий и впрямь в окошко влезть попытался, да только куда ему? Избёнка у Леси была по старому обычаю срублена, окошки ради сбережения тепла крошечные. Парень едва голову просунул — да и тут чуть ушами не застрял. Стали они у него от натуги красными, да и к щекам кровь прилила. Засмеялась Лесняна:
— Может быть, маслица дать, чтобы вылезти смог?
Но Калентий пару раз дёрнулся и высвободил бедовую свою головушку.
— Выходь, — сказал уже жалобно, просительно.
— Ты меня обидел. Не буду с тобой гулять. И взамуж не пойду, хоть что теперь говори.
Вчера Нося от заката и до самых коровяк с Леськой по главной деревенской улице прохаживался. Всем показывал, какой он молодец — травницу в жёны позвал, не испугался. Лестно было девушке с ним под руку ходить! Парень он видный, многие по нему вздыхали, да вбил вот себе в голову, что женится не на простой девице, а на особенной. Только особенных в их селе было трое, и все мимо Калентия глядели. Самую красивую матушка с батюшкой уже сговорили за другого жениха. Самая умная да грамотная смотрела только на синеглазого парня из другой деревни. Оставалась лишь непростая добыча: ведьма да травница. «Травинина дочка» её звали, Лесняна.
Сама-то Травина второй раз вышла замуж да уехала в соседнее село, а Леся осталась. Такая же, как мать: невысокая, ладная да складная, коса опять же русая, в руку толщиной. Глаза ясные, зелёные, лицо круглое, весёлое — точь-в-точь в матушку! И родовая ведьмина отметина на всю правую щеку, как у Травины. Только Лесняна моложе. Оттого в сложном зеленом узоре пока что меньше листиков. Про те листочки шепчутся суеверные, глупые люди, что ведьмы таким образом отмечают загубленные души. Неправду говорят, врут и клевещут, всё как раз наоборот, но на чужой роток не накинешь платок. За минувшие несколько месяцев Лесняна и так уж наслушалась всякого: что одна живёт — нехорошо, что сама по себе трудится — просто ужас. А сидела бы без дела да при мамке, небось тоже было б неладно. Девке после семнадцати-то вёсен не след сидеть, ей надо через четыре ленты на одной ножке скакать да вокруг дерева с парнем обходить. А в девятнадцать — как Леське стукнуло в яринь-месяц! — если ещё не замужем, то перестарок.
Ещё и с отметиной ведьминской…
Из-за этой отметины и вышла с Калентием Носей у Леси размолвка. Вчера, как проводил до дому, так полез целоваться. Они уже были сговорены, да и Лесняне так хотелось, наконец, изведать вкус поцелуя! Уж так её по-женски томно тянуло к молодцу, так желалось да грезилось о будущей семейной жизни, что она приникла к широкой груди и лицо подняла, чтобы Калентию целовать удобней было. Да только парень губами к губам потянулся — и вдруг отпрянул.
— Леськ, — прошептал, — а ты лицо платком прикрыть могёшь? Ну или хоть рукою. Боязно мне чегой-то этот знак-то твой видеть.
— А ты глаза закрой, — в нетерпении потянувшись навстречу, прошептала Леська.
— Не привык я перед девками-то глаза закрывать, — обиделся Калентий. — Прикройся, а? Эта твоя метка, она вот прям будто на меня смотрит! Да и лицо тебе больно портит…
— А говорил, что любишь, — вздохнула девушка и отстранилась, из крепких рук с сожалением вывернулась. — Эх, ты… Нося!
И даже тогда не обиделась, а только после того, как он руки распустил. Схватил в охапку, платок с плеч сдёрнул и голову стал заматывать так, чтобы только рот видать было. Леська задёргалась, попыталась закричать, а он, вот дурной, стал целовать и по всему телу шарить — больно, грубо, страшно. Еле отбилась, убежала в дом.
А сейчас, когда вернулся он, ещё думала — начнёт извиняться Калентий, и она не выдержит, выйдет к нему. Уж лучше за дурнем замужем быть, чем вечно кривотолки вызывать. Конечно, сначала-то ей казалась, что любит она Калентия! Уж очень томно ей делалось, когда он на неё смотрел, а ещё пуще того — за руку держал. Теперь же Леська думала, что не любовь то была, а что — и не понять теперь. Чувство это исходило из низа живота и казалось ей стыдным, но всё же хотелось узнать, а что же будет дальше-то, как оно произойдёт? И уж лучше с Калентием, чем с каким-нибудь старым кривоногим вдовцом, какие на перестарках женятся. Пусть только вот Нося извинится!
И Леська ждала. Чего уж там — очень ждала! Потому что парень-то красивый, как в песнях-ласкушках говорится — желанный.
Но Калентий замычал под окном:
— Это я на тебя обижаться должон, за вчерашнее-то.
— Чего это ты-то? — ахнула Леся. — Я к тебе, что ли, одной рукой под юбку лезла, а второй щеку прятала?! Чуть не придушил меня, негодный!
— Спрятала б лицо сама, дала б тебя поцеловать — и не придушил бы, — гнул своё Калентий, — а только нехорошо мужчине говорить, что ему делать. Тем боле — глаза закрывать!
Раздумала Леська выходить. И дверь ухватом подперла, чтобы покрепче. Нося в окно не всунется, не та у него нося, чтобы туда поместиться. Эк встал-то между дверью да окошком, чтоб в случае чего не прозевать драгоценную добычу! Только Леська тень его видела, потому как солнце почти точнёхонько за его спиной стояло, во все небеса усмехалось.
— Не любишь ты меня, — сказал Калентий чуть погодя.
— Да и ты меня, — ответила Лесняна. — Кабы любил, то и метку мою б не хаял, счастливому да влюблённому во всём красота видится.
Тень от окна исчезла, по дорожке зашуршали шаги. Леся со вздохом облегчения
