по стеночке на пол сползла — ан, оказалось, рано! Калентий с разбегу так в дверь ударил, что с притолоки деревянная труха посыпалась.
— Вот же дурной! — вздрогнула девушка.
— А ну отпирай! — рявкнул Нося. — Отпирай, пока я твою гнилушку не разнёс в щепу!
— Попробуй! — отчаянно крикнула Лесняна. — Враз такую ворожбу скажу, что бабой станешь!
Сказала — и сама ужаснулась. Очертила обеими руками круг пред собой, да в ладоши хлопнула, чтобы слово дурное отвадить. А по полу да по стенам погладила, словно по кошачьей спинке — не гнилушка, нет, хороший дом, славный дом, старый и добрый дом, не обижайся на дурака, прости его духи!
Нося ещё несколько раз дверь пнул, да и ушёл, ворча, словно недовольный медвежонок. Вчера бы или позавчера Леська пожалела бы несуразного, приголубила бы, простила. А нынче обида едва дышать давала, слезами на глазах выступила, свет белый застила.
«Не прощу и взамуж не пойду! — сказала себе твёрдо. — Ишь! Лицо ему закрой да поцеловать себя дай!»
И так уж распалила себя, так уж накрутила, что щека правая стала горячая-горячая, будто отметина тоже обиделась. Льда бы приложить, да только ледник у Леськи уже давно оскудел. Надо будет побольше зимой льда да снега запасти, чтобы уж до осени-то хватило… А не то в Железное Царство съездить, и там поискать машинку. Мать сказывала: есть у железников машины, которые холод хранят, а есть — которые жар производят, и ещё много других. Паром пышут, медью блещут… Северники у них покупают, к себе привозят… и, говорила мать, маги, в городе которые живут, давно уж научились железниковские механизмы по-своему переиначивать. У таких магов отметины ржавые, а вместо листочков, говорят, молоточки да шестерёнки всякие.
Так, сидя на полу у двери, размышляла Лесняна, пока не увидала, что дело-то к закату. Пришла пора к четырём пням сходить, лешему поклониться, а не то затаит на Леську злобу да тропинки запутает. Или белое дитя напустит, страшно. Про белое-то дитя в их селе давно побасенки ходили, кто смеялся-храбрился, а кто и уверял, что видел, испужался да еле живым ушёл. Вот как в лесу кто пропадёт, многие на Белое дитя думали. Дескать, плачет оно из лесу, зовёт, а подойдёшь близко, и всё, поминай как звали. Правда сказать, в селе-то не так часто люди пропадали, а вот пришлые, что гостевали здесь, бывало, и не возвращались из чащи. Леське казалось, что видела она как-то эту невидаль — издалека, возле старицы. Спускался кто-то там к воде, непривычно белый, только для дитяти уж больно длинный да нескладный. Будто отрок, а будто и навь. Помнится, вздрогнула она тогда, сердце заполошно забилось в груди, зажмурилась Лесняна от страха, а как глаза открыла, у старицы никого уж и не было. Леший чудил, не иначе. Кто ещё будет так-то вот по лесам бродить?
А может, и просто примерещилось ей это… но с того самого времени вот уж три года Леся не забывала раз в семидневье оставлять для лешего дары. В его самом любимом месте, на прогалинке у четырёх пней. Яйца варёные, кашу с маслицем, да ложку не забыть. Горшок и ложку леший исправно оставлял на месте, почистив по своему разумению травой да песком. Оставалось только, принеся новые, забрать прежние и поклониться хозяину леса. До той поры так же и Травина делала.
Так что Леська собралась, положила в узелок лепёшек да яиц варёных, горшок с пшёнкой на молоке да на меду, ложку деревянную — и в лес пошла. По пути оглядывалась, не идёт ли, случаем, Калентий за нею. Но парень, кажется, и впрямь ушёл в село, не крался следом, за деревьями не прятался. Не то услышала бы Леська его тяжёлый шаг да сопение. Нося был точь-в-точь медведь-носач, губастый да толстопятый. Красивый, сильный… да неуклюжий и недалёкий.
Вспомнив про ухажёра, взгрустнула Леся. Так и взамуж никто больше не позовёт, век одна куковать будет. А ведь хочется. Да и потом, какая ж она целительница, когда сама ни разу с мужчиной не была и только по книгам матери знает, как оно там у них устроено? Даже лечить не приходилось ничего такого ни разу. Да и не давались незамужней мужики-то, чтобы от греха и себя, и её уберечь.
И роды-то сама только дважды принимала. Да и то мать рядом стояла, помогала! Леська расстроенно шмурыгнула носом, поддела башмаком шишку, откидывая её с тропки.
ГЛАВА 3. Лесные страсти
До четырёх пней идти недолго, но нынче что-то всё задерживало девушку в пути. То змея дорогу переползла, пришлось рукавами трясти да заговоры от гад ползучих говорить, а это дело небыстрое. То птицы затревожились да загорланили, и Леська с тропы свернула за ближайший куст бузины. Но никто мимо так и не прошёл, видать, ласка или горностай в чьё-то гнездо заглянул… а она, глупая, и перепугалась! И до самого места казалось, что кто-то за нею следит! Но, сколько Лесняна ни оглядывалась, сколько ни творила знаков, обнаруживающих скрытое, сколько заговоров от татей ни шептала — всё без толку. Никого не обнаружила, но и от навязчивого ощущения не освободилась!
Вечер выдался тёплый, душный. Леська расстегнула ситцевую кофту, ослабила поясок, в юбку вдёрнутый. А вот в башмаках жарковато было. Раньше-то, раньше люди в лаптях летом ходили — небось ноги так не прели. Леська по двору босиком бегала или в лёгких плетёных сандалиях, по железниковской моде, в города, а из городов и в деревни пробравшейся. Но в лесу в таких нехорошо. Тут и крапива, и сучки всякие, и гады разные норовят в ногу впиться. В башмаках потому — в самый раз!
Одно хорошо: матушка научила Леську настой от комаров делать, так они к ней не слетались. Ну, может, один либо два добирались до каких-нибудь отдельных мест, которые она позабыла смазать — но то пустяк. Кто знает, сколько комаров можно на себя собрать в летнем лесу, тот на одного-двух пискунов и внимания-то не обратит!
Горшок и ложка лежали на одном из четырёх замшелых пней. Леська присела возле него отдышаться. Пожалела, что не взяла баклажку с водой. Вытерла лоб рукавом, потрогала горячие щёки. Солнце уже почти зашло, воздух казался тёплым и ласковым, но нисколечко не охлаждал Леськино тело. Искупаться бы! Она покосилась на тропку, ведущую к старице. Ну как не успеет до темна? Тогда мавки да русалки повылезают, будут за пятки хватать да на
