мной юридическую карту предстоящих месяцев с той же обстоятельностью, с которой полководец раскладывает карту местности перед боем. Впереди ещё была битва за парламентский развод, долгая, дорогая и непредсказуемая, но первая линия обороны была выстроена, и она держалась.
Наконец, Финч собрал бумаги, бережно уложив их обратно в папку, откланялся и вышел. Я проводила его до прихожей, где он задержался на минуту, негромко переговариваясь с Диком, и мне показалось, что даже его сутулая спина выглядит сегодня чуть прямее обычного. Скрипнула и хлопнула входная дверь, стук его шагов затих на мостовой, и лишь после этого Дик задвинул тяжёлый засов.
Я стояла в прихожей, прислонившись к стене, и не могла заставить себя сдвинуться с места. Усталость, которую я держала на расстоянии весь этот бесконечный день, навалилась разом, придавив к полу свинцовой тяжестью.
— Госпожа, ужинать будете? — Мэри возникла рядом, заглядывая мне в лицо с тревожной нежностью. — Я приготовила тушёную баранину с розмарином, есть свежий хлеб и масло…
— Да, — сказала я. — В гостиную.
Через минуту она внесла поднос, и в воздухе разлился густой аромат пряного мяса, чеснока и молодого вина. Мэри явно расстаралась, празднуя добрые вести на свой лад: на тарелке дымилось нежное рагу, рядом лежал ломоть тёплого хлеба с хрустящей корочкой и золотистый шарик масла.
Я ела медленно, механически поднося ложку ко рту, почти не замечая вкуса. Несмотря на аппетитный блеск соуса и густой аромат трав, еда казалась мне безвкусной бумагой, которую приходилось глотать лишь ради того, чтобы просто не упасть в обморок. Осилив половину, я отодвинула тарелку и тяжело поднялась, ухватившись за подлокотник дивана.
— Мэри. Меня нет. Ни для кого.
— Хорошо, госпожа, — отозвалась Мэри.
Лестница далась мне с трудом, каждая ступенька отзывалась ноющей болью в ногах и пояснице, и когда я добрела до спальни, сил хватило лишь на то, чтобы обессиленно опуститься на край кровати. Не раздеваясь, я подтянула к себе подушку и прижала её к груди обеими руками, как ребёнок прижимает плюшевого медведя… а через секунду меня накрыло.
Горло вдруг сжало так, что я не могла вдохнуть, из глаз хлынули слёзы. Я плакала беззвучно, вжавшись лицом в прохладную ткань, плечи ходили ходуном, а всё тело сотрясалось от рыданий, которые я сдерживала так отчаянно долго, что теперь, когда плотина рухнула, остановить их было невозможно.
Я плакала от усталости, от двух бессонных ночей у раскалённых печей, от саднящих рук и ноющей спины. Я плакала от облегчения, потому что Колин больше не мог приехать за мной. Я плакала от страха, который не отпускал меня ни на минуту, страха, что всё рухнет, что кто-то предаст, что Финч ошибётся, что судья передумает. Я плакала от одиночества, потому что в этом чужом времени, в этом чужом теле, в этом городе, где каждый шаг был расчётом, а каждая улыбка — маской, у меня не было ни одного человека, которому я могла бы сказать правду.
И ещё я плакала оттого, что где-то, в другом мире, которого больше не существовало, была девушка в джинсах и растянутом свитере, бегущая по университетскому коридору с конспектами под мышкой, и эта девушка не знала, что однажды проснётся в чужом теле, в чужой стране, в чужом веке, и что ей придётся построить всё заново…
Глава 12
— Мэри, нет, — влетела я в её тесную каморку, пресекая любые возражения взмахом руки. — Снимай передник и это жуткое платье. Надень новое, муслиновое, найди перчатки и шляпку. И забудь слово «госпожа», с этой минуты ты моя компаньонка, мисс Мэри Браун.
Мэри так и застыла посреди комнаты, глядя на меня с таким выражением, словно я только что объявила о её назначении послом при дворе турецкого султана.
— Но я… я же не умею быть… — она судорожно сглотнула, — компаньонкой. Я не знаю, как разговаривать с…
— Ты умеешь молчать, держать спину и наливать чай, не пролив ни капли, — перебила я, мягко подталкивая её к кровати, возле которой примостился небольшой сундук с её нехитрыми сокровищами. — Этого достаточно, а остальному научишься со временем.
Она кивнула, всё ещё пребывая в оцепенении, но я заметила, как предательски дрогнули уголки её губ и как лихорадочно заблестели глаза, выдавая радость. Я вышла, плотно притворив за собой дверь, и тут же услышала, как за спиной торопливо зашуршала тонкая бумага, которой Мэри заботливо перекладывала новое платье…
Утро выдалось ослепительным и суматошным. Я стояла в прихожей, уже одетая в серо-голубое дорожное платье, с волосами, собранными в простую прическу, и чувствовала себя неправдоподобно и пугающе хорошо.
Вчерашние слёзы вымыли из меня всё. Страх, злость, усталость, тупое отчаяние последних недель, и на дне, под слоем мути и горечи, обнаружилось нечто похожее на твёрдую землю. Не радость, радость была мне пока не по карману, но ровная, устойчивая решимость, как у солдата, пережившего первый бой и понявшего, что пули его не убили.
— Дик! — позвала я.
Он возник в дверях кухни мгновенно, как всегда, бесшумный и собранный, на ходу дожёвывая кусок пирога.
— Экипаж?
— У крыльца, леди Сандерс, — он проглотил пирог и вытер рот тыльной стороной ладони.
— Вещи?
— Снёс их несколько минут назад.
Я окинула взглядом прихожую, мысленно прощаясь с этим местом. Вешалка с облупившимся лаком, зеркало, в мутной амальгаме которого я столько раз собирала себя по кускам, прежде чем выйти в мир. Узкая лестница, по которой вчера вечером я поднималась, цепляясь за перила, а сегодня утром сбежала, перепрыгивая через ступеньку.
— Больше ничего не забыли? — спросила я, скорее у себя, чем у Дика.
— Вы здесь ничем не обросли, леди Сандерс, — заметил он с той сдержанной мудростью, которая иногда проглядывала в его немногословных репликах.
Он был прав. Два сундука с одеждой, саквояж с бумагами и туалетными принадлежностями, и больше ничего. Купленные на аукционе пухлые перины и добротная кухонная утварь оставались здесь. Я не собиралась тащить этот бытовой скарб в особняк на Кинг-стрит, решив, что всё это послужит мисс Эббот. Но в остальном… ни одного предмета мебели, ни одной картины, не единой по-настоящему личной вещи, которая была бы моей по праву памяти или сердца.
Сверху послышались лёгкие, торопливые шаги, и по лестнице спустилась Мэри, обеими руками таща свой небольшой обитый кожей сундучок. Новое платье, простое, но из приличного
