Даже дождь за окном, казалось, стих, прислушиваясь.
— Почему я не имею права видеть внука в ваше отсутствие?
Генерал смотрел на меня так, словно видел впервые. Не маркизу. Не врага. Не сумасшедшую бабушку. А женщину. Которая прошла через ад. Которая потеряла дочь. Которая была отравлена. Которая стояла перед ним и требовала не милости, а справедливости.
И впервые за всё время он не находил слов.
Глава 77. Дракон
Фляга лежала на столике возле колыбели. Маленькая. Плоская. Обтянутая потемневшей кожей, с серебряной крышкой, тускло поблёскивающей в свете ламп.
Я смотрел на неё уже несколько минут и не двигался.
В детской было тихо. Слишком тихо после того, что здесь произошло.
Я не стал слушать оправдания. Не стал разбирать, сколько капель она давала ребёнку, как часто и с какого дня. Всё это уже неважно. Главное, что ребёнок в безопасности.
Я стоял в детской и смотрел на флягу.
Ром. Моего сына поили ромом. Не успокаивали. Не укачивали. Не заботились. Его просто опаивали, чтобы он был тихим и не мешал кормилице отдыхать.
Я медленно протянул руку и взял флягу. Кожа хрустнула под пальцами, сухая и ломкая, как старая перчатка. Металл крышки был холодным. От самой фляги исходил слабый, сладковатый запах — жжёный сахар, патока, та самая грязная, липкая нота, которую маркиза уловила первой.
Столько дней я думал, что ребёнок спокоен. Столько дней я принимал тишину за порядок. За результат хорошего ухода, правильной кормилицы, налаженного режима. Столько дней в моём доме мой сын спал не потому, что ему было хорошо, а потому, что взрослым так было удобнее.
Я сжал флягу сильнее. Серебряная крышка вдавилась в ладонь, оставив на коже красный полумесяц. Чешуя на предплечье шевельнулась — едва заметно, под рукавом мундира. Она всегда реагировала на гнев. На тот, что сидит глубоко, в самой сердцевине, и медленно, методично выжигает всё, что попадается на пути.
И самым неприятным во всём этом было даже не то, что кормилица оказалась дрянью. Дрянь можно вышвырнуть. Дрянь можно наказать. Дрянь можно стереть из дома одним приказом, и к утру от неё не останется даже запаха.
Самым неприятным было другое.
Маркиза оказалась права.
Я закрыл глаза. Темнота за веками пульсировала красным. Передо мной снова возникло её лицо.
Бледное. Усталое. Слишком упрямое. С красными от бессонницы глазами и тем самым выражением, от которого у половины моих офицеров начали бы дрожать колени.
Она стояла здесь, в моей детской, перед моей прислугой, передо мной, и говорила вещи, которые я счёл очередной вспышкой злости. Очередным обвинением. Очередным приступом материнского безумия, рождённого горем и одиночеством.
А она увидела то, чего не увидел я.
Я тот, кто привык замечать слабые места в обороне, ложные манёвры, подменённые донесения и фальшивые поклоны. Человек, который читал поле боя, как книгу, и чувствовал засаду за три версты. Я не заметил флягу под креслом в комнате собственного сына.
Зато заметила она.
Женщина, которую я выставил за дверь. Которая перегородила мою дорогу каретой, ночевала под дождём, спорила со мной до хрипоты и смотрела так, будто готова была вцепиться зубами в любого, кто встанет между ней и ребёнком.
Я открыл глаза.
Колыбель была пуста. Сына перенесли в соседнюю комнату, пока детскую проветривали и меняли всё: простыни, одеяла, подушки, даже шторы, в которые успел въесться этот сладковатый, тошнотворный запах рома и мяты.
Я положил флягу обратно на стол. Аккуратно. Слишком аккуратно. Если бы я бросил её, она разбилась бы о стену. А вместе с ней, возможно, и что-нибудь ещё. Что-нибудь, что я пока не был готов потерять.
Дверь тихо отворилась. На пороге появился Грейвс. Дворецкий вошёл на два шага в комнату и остановился. Не приблизился. Умный человек. Сегодня это было особенно ценное качество.
— Ваша светлость.
— Что?
— Кормилица покинула главные ворота. Вещи её проверяют. Я распорядился, чтобы информация о её преступлении стала достоянием общественности. Сейчас слуги разносят сплетни, предупреждая хозяев.
— Хорошо, — кивнул я.
— Посыльный отправлен за новой кормилицей. Я также велел не смотреть на рекомендации. А проверять каждую кандидатку лично. К утру у юного господина будет новая кормилица.
Я кивнул, не поворачивая головы. Взгляд по-прежнему лежал на фляге, на её тёмной, потрескавшейся коже.
Грейвс молчал. Значит, было что-то ещё.
— Говорите, Грейвс.
Он чуть опустил взгляд.
— Маркиза находится в своей комнате.
Я медленно повернул голову. Шея хрустнула. Мышцы затекли от напряжения, которое я не позволял себе отпускать уже несколько часов.
— Я разве спрашивал о маркизе?
— Нет, ваша светлость, — тут же опустил глаза дворецкий.
— Тогда почему вы мне это сообщаете?
Грейвс выдержал паузу. Рискованную. Почти дерзкую. В воздухе между нами повисло что-то, похожее на испытание.
— Потому что вы спросите через минуту, — произнес он, едва заметно улыбнувшись.
Я посмотрел на него. Он стоял прямо. Безупречно. С лицом человека, который сорок лет служил в больших домах и за это время научился бояться только действительно важных вещей. Моего раздражения он сегодня, видимо, не боялся.
— Осторожнее, Грейвс.
— Да, ваша светлость, — улыбнулся старик. — Я — сама осторожность.
Но с места не сдвинулся. Стоял, как старый дуб, вросший корнями в паркет. Я знал этот тип людей. Они не спорят. Не кричат. Они просто стоят. И от этого их невозможно сдвинуть.
Я снова посмотрел на пустую колыбель. Белые бортики с древними символами, которые я сам выбирал ещё до рождения сына. Символы защиты. Обережная магия. Ирония была настолько горькой, что я едва не рассмеялся.
— Что с маркизой? — спросил я, слыша позади себя вздох.
Глава 78. Дракон
— Она отказалась от ужина, — заметил дворецкий.
Разумеется. Конечно. Маркиза, которая питалась упрямством и дождевой водой последние несколько суток, вряд ли вдруг решила покорно сесть за мой стол.
— Полностью?
— Почти. Несколько ложек бульона. Полчашки чая. Лекарство не приняла.
Я медленно вдохнул. Воздух в комнате всё ещё пах ромом, и этот запах цеплялся за нёбо, за язык, вызывая тошноту.
— Почему?
— Сказала, что примет позже.
Позже. Это слово я уже слышал от солдат, которые не собирались выполнять приказ, но пока ещё хотели сохранить лицо. Маркиза, видимо, тоже умела держать лицо. Даже лёжа в постели с больным желудком и воспалёнными глазами.
— Напомните ей про
