лежавшие у нее на ладони.
Отсутствие инстинкта самосохранения у его новой игрушки не удивило, потому что последние два дня Ариок внимательно за ней наблюдал; но он не ожидал, что она будет буквально рваться навстречу смерти, и это застало его врасплох. Ахейя отпустила его, стоя на перилах балкона, выходившего на бездонный водопад, и при этом ее лицо оживилось, глаза заблестели, зрачки расширились от возбуждения. И после всего этого она предложила зашить его рану. Его рану. Откуда, мать твою, богатая избалованная девица из царства света может знать, как зашивать рану?
Он отложил этот вопрос на потом, но не забыл его. Положил раненую руку ей на бедро ладонью вверх. Ахейя слегка дернулась, сжала ноги, когда костяшки его пальцев коснулись ее кожи, и подол платья сдвинулся немного выше.
«Такая нервная».
Ариоку нравилось, когда она нервничала. При этом ее душа горела немного ярче, боль пронзала все его тело и сосредотачивалась внизу живота.
Проклятье, она выглядела такой нежной, податливой, такой съедобной, во имя дьявола! За этой мыслью последовала другая, более практическая: о том, что именно ему от нее нужно. Можно было бы убить ее, когда отведенное ей время подойдет к концу, поиздеваться над малеками – они так сильно хотели ее вернуть, что гонялись за ней по всей Лирии. Убив ее, он утихомирит своих подданных, которые уже начинают волноваться, и одновременно продемонстрирует силу Келосеросу; в результате привлечет на свою сторону больше нефилимов и получит твердую поддержку населения.
Или… или он может заставить ее раздвинуть ноги и посмотреть, выдержит ли связь между ними. Это тоже даст ему власть, власть над ней, а кроме того, ему хотелось услышать ее чудесные тихие стоны и великолепные громкие крики, которые будут срываться с этих розовых губ.
Ариок сдвинул руку еще выше, просто для того чтобы посмотреть, как она покроется гусиной кожей, как она вздрогнет, услышать ее прерывистый вздох. Ее руки дрожали, пока она возилась с иглой и ниткой.
«Ты можешь трахнуть ее прямо здесь, и никто не услышит ее криков».
При этой мысли он возбудился до такой степени, что испытал боль; а Ахейя в это время приоткрыла рот и высунула кончик языка, сосредоточенно вставляя нить в иголку. Во имя хела, как же ему хотелось, чтобы этот язык сейчас лизал его, чтобы эти губки сомкнулись вокруг его члена, чтобы она взяла его в рот целиком, начала задыхаться.
Он подавил стон. Ариок мог думать только об одном; он представлял, как заставляет ее встать на четвереньки прямо здесь, на грубом каменном полу, и напряжение достигло предела, так что пришлось сосредоточить все силы, чтобы сидеть неподвижно. Было бы так легко сейчас схватить ее за эту нежную тонкую шейку, заставить наклониться, силой раздвинуть ее ноги и сорвать с нее это дурацкое короткое белое платье. Она оцарапает о пол колени и руки, ее кровь потечет по каменным плитам, и светящийся символ у него на руке позволит ему ощутить ее боль. Он войдет в эту тесную дырочку, будет трахать эту митру до тех пор, пока она не лишится голоса – пока не забудет все свои наглые слова. Она сможет только хватать воздух этим своим розовым ротиком.
Но потом Ариок вспомнил, где они находятся, и твердой рукой задавил свои желания. В первый раз он будет трахать ее где угодно, но только не здесь, не в бывших покоях отца. Его чуть не замутило от отвращения, потом вспыхнул гнев, который всегда вызывали детские воспоминания, связанные с пыльным заброшенным залом и старым балконом.
– Ты хотела зашить рану, – сипло выговорил он. – Так зашивай.
Ахейя резко подняла голову, как будто его слова вывели ее из транса, перевела дыхание, и ему показалось, что в ее глазах промелькнуло что-то еще, что-то странное, но она мгновенно справилась с собой.
«Так не годится…»
Он наклонил голову вправо, влево, но это не помогло снять напряжение; тени трепетали, они как будто хотели прорвать его кожу, чтобы высвободиться, чтобы добраться до маленькой митры, сидевшей рядом. Ариок подвинулся ближе, обнял ее свободной рукой и усадил ее на колени спиной к себе; теперь они были так близко, что он буквально сходил с ума, а она возмутилась.
– Какого черта? – пискнула Ахейя, отодвигая от себя раненую руку, которая теперь была прижата к ее груди. Потом попыталась отстраниться, и при этом ее ягодицы задели его возбужденный член.
– Лучше перестань ерзать. Не могу обещать, что сдержусь, если ты продолжишь тереться о меня задницей.
Ахейя застыла.
– Я просто хотела сесть поудобнее, чтобы не упасть, – произнесла она срывающимся голосом.
– Давай я тебе помогу, – хищно усмехнулся Ариок, передвинул руки ниже, на ее живот, и прижал ее к себе так крепко, что почувствовал ее холод.
Она негромко взвизгнула, изогнула спину, снова чуть не уселась на его член, вцепилась в его окровавленную кисть, чтобы не потерять равновесие. Он застонал, чувствуя ее близость. Его рука скользнула по ее животу, переехала на бедро и застыла на обнаженной холодной коже.
– Итак, теперь, когда мы оба устроились так, как надо…
Он поднял голову, коснулся подбородком ее макушки и выставил раненую руку перед ней.
Ахейя крепко сжала ноги и попыталась натянуть подол платья пониже. На белой ткани остались черные пятна его крови. Она сидела у него на коленях совершенно неподвижно, как ледяная статуя, и сочетание ее холода и его тепла вызывало у него пьянящее ощущение. Белые волосы спадали ей на спину, словно водопад, они были такими длинными, черт бы их побрал, ему захотелось намотать их на руку и потянуть. Какая замечательная игрушка…
Ариок ждал возмущения, сопротивления, ждал, что богиня начнет возражать, и уже приготовил ответ. Но Ахейя молчала и не шевелилась. Шли секунды, минуты, она понемногу расслабилась, очень, очень медленно оттаяла и подалась немного назад. Потом взяла его руку и начала зашивать рану – ловко, привычными движениями, словно ей уже сотни раз приходилось проделывать это.
Она не колебалась, завязывая узелок на конце нити, не колебалась, когда взяла его ладонь и вонзила иглу в плоть. Ему показалось, что Ахейя делает это механически. Было больно, но он привык выносить и не такую боль.
– Отлично, – прошептал Ариок, касаясь губами ее виска и внимательно наблюдая за ее действиями.
Слово вырвалось у него невольно. Ему нельзя было хвалить ее, говорить ей одобрительные слова, потому что она была одной из них; но когда Ахейя пошевелилась, сидя у него на коленях, когда он остро почувствовал ее близость, даже сквозь толстые кожаные штаны, то перестал об этом жалеть. И подумал, что с помощью слов можно заставить ее сделать кое-что еще…
«Ахейе нравится, когда ее хвалят».
