на окраине столицы? Гороскоп магической Академии не рекомендовал!
— Передам, — отозвался Грейвс. Он даже не моргнул, когда я вывалила на него всю тираду.
Я прищурилась, чувствуя, как внутри поднимается едкая, злая волна.
— Бессердечный, — прорычала я.
— Разумеется, — кивнул дворецкий со всей учтивостью.
— Самовлюблённый деспот, который не умеет признавать своих ошибок и прячется за спинами слуг, — продолжала тихо рычать я.
— Непременно передам и это, маркиза. Слово в слово! — кивнул дворецкий, глядя на флакон.
Я смотрела на него ещё несколько секунд, пытаясь найти в его безупречном лице хоть каплю смущения или осуждения. Но старик оставался совершенно невозмутимым, словно мы обсуждали не его хозяина, а прогноз погоды на завтра. Которые, к слову, в этом мире всегда поразительно точны.
— Вас вообще невозможно смутить? — выдохнула я, чувствуя, как злость понемногу выдыхается, уступая место усталому раздражению.
— За сорок два года службы я слышал о хозяевах значительно более интересные характеристики, — сухо ответил он. — Обычно их произносят в состоянии сильного алкогольного опьянения.
Я невольно фыркнула. Хотела ещё разозлиться, честно хотела. Но этот невозмутимый старик с его ледяным спокойствием портил весь эффект.
— Он специально это придумал? Лишний повод, да? — спросила я, кивая на поднос.
— Не могу знать, — спокойно ответил дворецкий.
— Можете. Вы всё знаете, — сощурила я глаза, глядя на его безупречную фигуру.
— Не могу сказать, — парировал Грейвс. И теперь он помотал головой. Для убедительности.
— Какая удобная должность. Мистер «Я не могу знать»! — фыркнула я, глядя на ненавистное лекарство.
— Иногда, — согласился он, и в его голосе проскользнула едва уловимая тень иронии.
Я посмотрела на поднос. Ах вот как. Значит, он нашёл способ мной командовать. Низко. Очень низко. Он прекрасно понимал, что я не смогу отказаться. Я могла спорить с ним до хрипоты, кричать, осаждать его дом, спать в карете под дождём, ненавидеть его всей душой. Но если между мной и малышом поставить ложку бульона… Я съем этот проклятый бульон. Если поставить пузырёк с лекарством… Я выпью и его. Потому что в этой войне проигрывала не моя гордость. Проигрывал ребёнок.
Я взяла пузырёк. Стекло было холодным, скользким. Я вытащила пробку, и в нос сразу ударил тяжёлый, землистый запах горькой полыни, смешанной с чем-то металлическим и приторно-сладким. Меня затошнило. Я ненавидела этот вяжущий вкус. Ненавидела этот запах. Ненавидела это ощущение во рту, которое появляется после него.
— Передайте его светлости ещё кое-что, — произнесла я, поднося пузырёк к губам и поморщившись.
— Слушаю.
— Что это нечестно, — выдохнула я, всё не решаясь его выпить.
— Передам.
— И что генерал опустился до наглого шантажа, — я зажмурилась и залпом опрокинула содержимое в рот.
Горечь тут же разлилась по языку, обожгла горло и оставила на нёбе противный, вяжущий привкус ржавого железа. Я поморщилась, чувствуя, как желудок протестующе сжался. Мои щеки надулись, а я прижала руку к губам. Бе!
— Какая гадость, — прошипела я сквозь собственные пальцы.
— Доктор Эмих предупреждал, что вкус оставляет желать лучшего, — заметил Грейвс.
— Передайте доктору, что у него отвратительный вкус и садистские наклонности.
— Если он спросит, непременно.
Я бросила пустой пузырёк обратно на салфетку и с тяжёлым вздохом придвинула тарелку. Сняла крышку. Под ней оказался прозрачный бульон с мелкими кусочками мяса и зеленью. Пахло он странно — слишком правильно, слишком заботливо.
— Теперь довольны? — спросила я, беря ложку.
— Пока нет, — ответил дворецкий.
Я медленно опустила ложку обратно в тарелку, чувствуя, как внутри снова натягивается струна.
— Простите?
— Его светлость распорядился проследить, чтобы вы позавтракали. Полностью.
Я подняла голову, глядя на него с немым вызовом.
— То есть вы будете стоять здесь? — с раздражением спросила я.
— Да! — гордо кивнул дворецкий.
— И смотреть, как я ем? — я чувствовала, как это меня нервирует.
— Если понадобится.
— Это унизительно, — произнесла я, и в моём голосе прорезалась сталь.
— Согласен, — кивнул Грейвс.
— И вас это не смущает?
— Меня смущает только то, что суп остывает, маркиза. А холодный бульон теряет свои полезные свойства.
Я невольно рассмеялась. Совсем тихо, почти против собственной воли. Звук вышел сухим, ломающимся, но это был смех.
— Вы с ним заодно, — сказала я, чувствуя, как в груди разливается странное, тёплое облегчение от того, что я не одна в этой дурацкой игре.
— Я служу дому Моравиа, — поправил он.
— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. — Вы служите двум совершенно невозможным людям. И я не уверена, кто из нас двоих хуже.
Впервые за всё время уголки губ Грейвса едва заметно дрогнули. Это не было улыбкой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
Я обречённо вздохнула и поднесла ложку ко рту. Бульон был тёплым, солёным, с лёгкой кислинкой. Он скользнул по горлу, обжигая его после горечи лекарства, и где-то глубоко в желудке разгорелся крошечный, робкий огонёк.
Потом вторую ложку. Третью. Каждая казалась маленьким, унизительным поражением. Я ела, чувствуя на себе спокойный, выжидающий взгляд дворецкого, и ненавидела каждую секунду этого процесса. И одновременно… это было маленькой победой. Потому что с каждой ложкой ребёнок становился чуть ближе. С каждым глотком я покупала себе право войти в ту комнату.
— Всё, — сказала я, отодвигая пустую тарелку. Ложка звякнула о фарфор.
Грейвс внимательно посмотрел на поднос. На пустой пузырёк. На чистую тарелку. И только потом едва заметно кивнул.
— Благодарю вас, маркиза.
— Это не ради генерала, — произнесла я, вытирая губы салфеткой. Руки всё ещё слегка дрожали, но я спрятала их в складках платья.
— Я понимаю.
— И не ради его приказов.
— Разумеется.
— Только ради моего мальчика…
Старик молча поклонился. Глубоко, с тем безупречным уважением, которое обычно оказывали важным гостям. И почему-то именно после этого поклона мне стало окончательно, кристально ясно.
Генерал выиграл этот раунд.
Не потому, что оказался хитрее. И не потому, что был сильнее. А потому, что слишком быстро понял, где находится единственное место, через которое можно заставить меня сделать что угодно. Через ребёнка. Он знал, что моя любовь к внуку сильнее моей ненависти к нему. И он использовал это.
Где-то в глубине души
