задевает мою гордость. Я что, маленький ребенок, чтобы меня контролировать?
— Возможно, — согласился он, не сводя с меня взгляда.
— Деспот, — прошептала я, сузив глаза.
— Не исключаю, — шёпотом ответил он.
Сейчас мне показалось, что что-то не так. Мой взгляд скользнул по его фигуре. Он стоял слишком близко. Почти нависал надо мной. Такая… хм… близость, это немного неприлично. И шёпот…
Я прищурилась, скрестив руки на груди, чтобы погасить странное чувство внутри.
— Вы всегда такой? — спросила я в полный голос, чтобы развеять это странное чувство.
— Обычно хуже, — спокойно произнёс он, и в его голосе прозвучала едва уловимая, сухая ирония.
Вот нахал. Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь особенно язвительное, но генерал неожиданно прошёл в комнату и открыл смежную дверь.
Он открыл её.
— Теперь можете войти.
Я застыла, готовая к новой схватке, но он просто посторонился, пропуская меня.
— Почему не там, где обычно? — спросила я.
В соседней комнате было совсем иначе. Здесь было тепло. Пахло молоком, нагретым утюгом бельём и чем-то сладковатым.
— Я решил, что так будет лучше. Тем более, что кормилица настояла на этой комнате. Она сказала, что здесь светлее.
Эта комната мне тоже не нравилась. Пустая, унылая, совершенно неподходящая для ребенка. Но, отдать должное, светлая.
У окна стояло широкое кресло, и там тихо, мерно покачивалась женщина.
А у неё на руках...
— Малыш... — выдохнула я. Я даже не заметила, как это слово сорвалось с губ.
Он повернул голову на звук моего голоса. Тёмные, ещё мутные глазки сфокусировались на мне. И вдруг он смешно, по-стариковски сморщил нос.
Я сразу подошла ближе, забывая обо всём на свете.
Новая кормилица поднялась мне навстречу. Совсем не такая, как прежняя, с её фарфоровым лицом и идеальным чепцом.
Эта женщина была невысокой, полной, лет сорока пяти. У неё были большие, натруженные руки с короткими пальцами и простое, открытое лицо. Добрые серые глаза смотрели на меня с теплотой и спокойствием. Такими женщинами пугают детей в сказках, но именно они умеют одним взглядом успокоить плачущего младенца. И почему-то им сразу веришь.
— Доброе утро, госпожа, — сказала она мягко, с лёгкой хрипотцой. Сразу было видно, что к этикету и лести она не была приучена. «Деревенская», — подумала я. Это хорошо.
— Доброе... — пробормотала я. Я почти не слышала собственного голоса, потому что уже осторожно, дрожащими руками брала малыша у неё из рук.
— Здравствуй, мое солнышко... — с нежностью прошептала я, глядя в его личико.
Он внимательно, с нескрываемым любопытством посмотрел на меня. Потом вдруг протянул крошечную ручку и ухватился пальчиками за кружево моего рукава. Маленькие пальчики неожиданно оказались удивительно сильными.
И всё. Моё сердце окончательно, бесповоротно капитулировало.
— Ах ты мой хороший... — всхлипнула я, прижимая его к себе и покрывая поцелуями.
Он пах молоком. Тёплой, живой кожей. И чем-то удивительно родным, что не поддавалось описанию. Наверное... детством.
— Ночью покричал немного, — сказала кормилица, поправляя край одеяла. — Но это даже хорошо.
Я сразу подняла голову, чувствуя, как внутри снова напрягается струна.
— Хорошо?
Она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщин.
— Конечно. Шустрый мальчик. Таким и должен быть. Мой старший тоже покоя никому не давал, кричал так, что окна дрожали. Теперь кузнецом работает. Здоровенный вырос, подкову голыми руками гнёт.
Она сказала это с такой гордостью, что я невольно улыбнулась, чувствуя, как тяжёлый камень в груди слегка сдвигается.
— Значит, крики ребенка для вас нормально? — спросила я, прикидываясь дурочкой.
— Ещё как. Если ребёнок спит сутками, тихий да спокойный — вот тогда начинай переживать да молиться. А этот... — она ласково, с настоящей, не показной нежностью посмотрела на малыша. — Этот жить любит.
Я почувствовала, как внутри что-то отпустило. Совсем чуть-чуть, но отпустило. Дышать стало легче. Хорошая кормилица. Мне нравится.
— Спасибо, — тихо сказала я.
Не генералу. Кормилице.
Она не стала хвастаться рекомендациями. Не оправдывалась. Не суетилась, пытаясь угодить хозяину дома. Она просто говорила о ребёнке так, как говорят женщины, которые вырастили собственных детей и знают цену каждому крику и каждому вздоху. Именно это внушало доверие.
— Если что-то покажется вам странным, мэм, — продолжила она, понижая голос, — сразу говорите. Лучше десять раз спросить, чем один раз промолчать и упустить. Я вот своего… упустила… Последний был… Он родился тихоньким. Слабеньким. Так и ушел ночью… А я вот в кормилицы подалась… Грудь давит. Дай, думаю, что моему Тиссу не пригодилось, другим отдам. И чуть подзаработаю.
Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от внука.
— И вы тоже говорите, если что-то не так, — прошептала я.
— И не бойтесь брать его на руки почаще, — добавила кормилица, уже отходя к столику с пелёнками. Ее мозолистые руки раскладывали пеленки красивыми стопками так уверенно, словно она делала это тысячи раз.
— Дети не портятся от любви. Это вам любой скажет.
Я крепче прижала малыша к себе, чувствуя, как его крошечное сердце бьётся в ритме с моим.
— Спасибо.
Снова. Потому что других слов сейчас не находилось.
— Смотрите, он маме радуется! — умилилась кормилица. — Матушка у тебя красавица, да!
Я замерла.
Маме...
Только потом до меня дошло.
Глава 84
Генерал молчал. Он просто стоял и смотрел на меня. И это начинало раздражать.
— Ну? — требовательно произнесла я, и мой голос прозвучал глухо, отразившись от высоких панелей.
Он посмотрел на меня. Серые глаза были спокойными, лишёнными привычного льда, но и тепла в них не было. Только сосредоточенность.
— Что?
Он словно вернулся в реальный мир из собственной задумчивости.
— Вы ведь не просто так попросили меня выйти из детской, — раздраженно произнесла я, продолжая смотреть на него.
Интересно, о чем он задумался? О чем таком важном можно думать?
Генерал ничего не ответил. Мы прошли несколько шагов бок о бок, и звук наших ног по паркету казался неприлично громким. Его мундир шуршал тихо, мерно, а моё платье всё ещё пахло молоком и детским мылом.
Потом он неожиданно спросил:
— Вам понравилась новая кормилица?
Я даже остановилась. Подошвы скрипнули по дереву. Такого вопроса я не ожидала.
— Простите? — насторожилась я, глядя на него снизу вверх.
— Новая кормилица, — повторил он
