застонал, закрыл глаза и откинул голову назад. Его тело напряглось, словно струна.
– Ты… ты сводишь меня с ума, – прошептал он, задыхаясь. – Боги…
Я не отвечала. Просто продолжала ласкать его, наслаждаясь каждым мгновением, каждым его стоном. Я чувствовала, как нарастает его возбуждение, как он становится все более и более напряженным.
И тут, не выдержав, он схватил меня за руку и потянул к себе.
Мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Его рывок был подобен удару тока, от которого перехватило дыхание и подкосились ноги. Я не упала только потому, что он стал моей опорой, опорой из его рук, впившихся в мою спину. И в тот миг, когда наше тело слилось, не осталось ничего — ни купальни, ни трав, ни вчерашних сомнений. Были только его губы, обрушившиеся на мои с такой жадностью, будто он хотел вдохнуть в себя сам воздух из моих легких.
Этот поцелуй был исповедью и приговором. В нем не было вопросительной нежности вчерашнего вечера — только утверждение, властное и безоговорочное. Я ответила тем же, вцепившись в его волосы, чувствуя под пальцами влажные пряди и мощный затылок. Его язык вторгся в мой рот — настойчивый, требовательный, оставляющий послевкусие лесного чая, дымка костра и чего-то дикого, первозданного, что всегда таилось в его глубине. Я пила этот вкус, как утопающий глоток воздуха, и сама стала частью этой бури.
Звук рвущихся шнурков моего платья прозвучал довольно громко в тишине, наполненной лишь нашим прерывистым дыханием и плеском воды. Небольшие усилия — и ткань, еще теплая от моего тела, ослабла, поползла вниз. Он не стягивал ее, а сорвал одним резким движением, и влажный воздух обжег обнаженные плечи. Он оторвался, чтобы взглянуть, и в его темных, расширенных зрачках я увидела не просто желание, а благоговение, смешанное с животной жаждой. Его дыхание, горячее и неровное, опалило мою кожу.
— Я не могу больше ждать, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения, и больше походил на стон. Эти слова прозвучали не как просьба, а как констатация факта, закон природы. Его губы, обжигающие и влажные, оставили мой рот и устремились вниз — по линии челюсти, к пульсирующей точке под ухом, к хрупкой дуге ключицы. Каждое прикосновение его губ и языка было клеймом, заявлением прав. Когда платье окончательно упало к нашим ногам, я не почувствовала ни капли стыда. Только лихорадочную дрожь предвкушения, пробежавшую под кожей, как предгрозовое электричество.
Его большие ладони обхватили мою грудь, и я выгнулась навстречу этому прикосновению, как растение к солнцу. Большие пальцы провели по соскам, уже твердым и болезненно чувствительным, и тихий, сдавленный стон вырвался из моей груди. Это было не просто прикосновение — это был язык, на котором он говорил с моей плотью, и мое тело понимало его без перевода.
Я сама потянулась к нему, прижимаясь животом к его мощному, напряженному телу, чувствуя, как его твердая, горячая плоть упирается в меня, пульсируя в такт бешеному ритму сердца. Мои руки скользили по его спине, читая историю его жизни, высеченную в шрамах. Я целовала один из них, старый и белый, у самого плеча, чувствуя под губами неровность кожи, и он вздрогнул — но не от боли. Это была дрожь иного свойства. Я боялась причинить ему вред, но, кажется, в этот миг сама рана была лишь частью его, частью этой неистовой силы, что вырвалась на свободу.
— Эрнан, — прошептала я его имя, когда его губы вновь нашли мои, и этот поцелуй был глубже, отчаяннее, полнее. — Вода… остынет.
— Пусть, — прошептал он в мой рот, и в этом слове была вся вселенная. Его поцелуй заглушил любые другие мысли. Его руки соскользнули с моих бедер, сильные пальцы впились в плоть, приподнимая меня, прижимая еще ближе. А потом одна ладонь, влажная и уверенная, скользнула между моих ног, и мир взорвался в миллиарде искр.
Я вскрикнула, вцепившись ему в плечи, чувствуя, как ноги теряют опору. Его прикосновение было не просто умелым — оно было знающим. Он помнил каждый мой вздох, каждый содрогающийся мускул с прошлой ночи, и теперь использовал это знание, чтобы довести до исступления. Его пальцы двигались с гипнотической, неумолимой настойчивостью, находя такие глубины чувствительности, о которых я и не подозревала. Это была
