этой тишине я вдруг почувствовала себя странно спокойно — будто всё в жизни идёт правильно. Пусть даже приходится идти по ночному городу с тяжеленным учебником за спиной.
Я уже почти добралась до остановки — впереди мелькнула знакомая синяя будка, — когда за спиной послышались громкие голоса. Смех, свист, чей-то протяжный выкрик. Я обернулась на ходу — человек шесть или семь, парни в спортивных костюмах, кто-то с капюшоном, кто-то с бутылкой в руке. Глаза сразу отметили их походку — хмельную, размашистую, самоуверенную.
— Эй, красотка, куда такая красивая спешишь? — донеслось вслед.
Я не ответила. Просто ускорила шаг, опустив голову и вцепившись в лямки рюкзака. Сердце застучало быстрее, но я старалась дышать ровно. Оставалось всего ничего — метров двести до освещённого перекрёстка. Там люди, там машины.
Позади послышался хохот, потом кто-то громко сказал:
— Да не бойся ты, не кусаемся!
Судя по звукам шагов, они шли быстрее. Уже не просто шли — перешли на лёгкий бег. И смех стал ближе. Паника подступила волной, ледяной и обжигающей одновременно. Рюкзак больно бил по спине, тянул вниз, мешал. На секунду мелькнула мысль бросить его, но тут же отмела — там учебник, документы, кошелёк. Не время думать о вещах, нужно думать о пути.
Я свернула в переулок, надеясь сократить дорогу к освещённой улице, но фонари здесь горели тускло. Тени стали гуще, звук шагов позади усилился. Я бежала, стараясь не споткнуться. Сердце колотилось в висках, дыхание стало хриплым, неровным.
Где-то впереди мелькнули огни — может, дорога, может, магазин, неважно. Главное — туда, к свету, к людям.
— Эй, стой! — крикнули позади, и теперь шаги были уже совсем близко.
Я сжала зубы, изо всех сил прибавила, не думая ни о боли в ногах, ни о дыхании. Нужно только добежать. Ещё чуть-чуть. Ещё немного.
Я бежала из последних сил. Воздух обжигал лёгкие, ноги сводило от напряжения, а сердце било так громко, что я почти не слышала, как за спиной хохочут и кричат. Шаги становились всё ближе — они нагоняли. Я уже чувствовала их дыхание, почти слышала, как кто-то сказал:
— Да стой ты, чего дергаешься, красотка!
И вдруг — голос, хрипловатый, женский:
— Сюда, милая! Быстрее!
Дверь старого газетного ларька приоткрылась, и из полумрака показалась женщина в вязаной шали, с сединой, выбившейся из-под платка. Она махала руками, торопливо, почти панически. Я не раздумывала — просто рванула к ней, спотыкаясь, влетела внутрь, едва не сбив её с ног. Женщина сразу захлопнула дверь и с глухим звуком задвинула тяжёлую щеколду.
Снаружи послышался удар. Потом ещё один. Деревянная дверь задрожала, кто-то крикнул:
— Эй, бабка, выпускай!
— Пусть только сунутся! — зло бросила женщина, хватая с прилавка тяжёлую подставку из металла.
Я стояла, задыхаясь, руки дрожали. Нервный ик сорвался сам собой. Женщина уже набирала 112, пальцы дрожали, но голос был уверенный:
— Нападение, убивают! Да, толпа... адрес… да, очень ждём. Быстрее!
Я, не думая, достала телефон и набрала единственного, кто мог помочь.
— Феликс… — голос дрожал, дыхание сбивалось.
Он ответил почти сразу, но в его голосе слышалось лёгкое раздражение:
— Что случилось, ягодка? Я немного занят.
— На меня… — я судорожно сглотнула, — на меня напала толпа. Я в ларьке. Они ломятся!
На другом конце — короткая пауза. Потом короткий, резкий свист — словно он звал кого-то.
— Ты можешь спрятаться? — спросил он уже совсем другим голосом: глухим, холодным.
Я хотела ответить, но не успела договорить, как раздался треск — кто-то ударил по стеклу сбоку, и куски витрины посыпались внутрь. Я вскрикнула, отскочила, прижимая к груди телефон.
— Они разбили окно! — выдохнула я.
Сквозь шум я услышала его спокойное, но твёрдое:
— Скоро буду.
Мы с женщиной вдвоём, с трудом, опустили металлические жалюзи. Они скрежетнули, накрыв разбитое окно, но парни не сдавались — били ногами по железу, смеялись, что-то выкрикивали. Женщина держала в руке кочергу, будто готовая защищаться. Я стояла рядом, удивляясь что у неё вообще есть здесь кочерга, прижавшись спиной к стенке, и слушала, как снаружи бьют и матерятся.
Главное — дождаться. Он едет. Феликс едет.
Дверь дрогнула. Она сотрясалась — словно кто-то снаружи кулаками и ногами молотил по металлу, но удар пришёл снаружи. Тонкий лист железа жалобно скрипнул, пошёл волной, и я отпрянула, но почти сразу снова бросилась к двери, вцепилась в холодный металл, будто могла удержать. Сердце стучало где-то в горле, руки дрожали, дыхание сбивалось на нервные короткие вдохи.
Жалюзи затряслись. Низ выгнулся наружу, и между сталью и асфальтом показались грязные пальцы — сразу несколько рук.
— Лезут! — вскрикнула женщина.
Она замахнулась кочергой и со всей силы ударила по рукам. Раздались ругательства, чей-то крик, потом злое рычание. Её руки дрожали, но она не останавливалась, отбивалась с неожиданной яростью.
— Пошли вон, ироды! — выкрикнула она, вновь стукнув по жалюзи.
Но это их только раззадорило. Металл снова прогнулся, снаружи — крики, шаги, кто-то орал:
— Вытащим её, слышишь, вытащим!
Я чувствовала, как воздух стал тяжелее, липкий от страха. Слёзы сами собой выступили на глазах, но я моргала, сдерживала — сейчас нельзя. И вдруг — визг шин. Резкий, рвущий тишину. Потом — короткий вскрик, чей-то глухой удар. Раздался вой — не звериный, но человеческий, панический, и сразу за ним — гулкие звуки борьбы: удары, хрипы, падения тел на асфальт.
Я опустилась на пол, прижимая колени к груди, всё ещё держа телефон в руке. Дрожь не проходила, икота срывалась, губы кусала до боли, чтобы не заплакать.
Женщина выпрямилась, кочергу держала уже без надобности.
— Вот это да, — пробормотала она. — Полиция-то нынче быстро сработала. Даже гордость берет, — добавила с облегчённым смешком.
Снаружи стало тихо. Ни шагов, ни криков, ни смеха — только вечерний ветер шелестел по асфальту и глухой гул далёких машин.
Потом — лёгкий стук. Не угрожающий, уверенный.
— Ягодка, — знакомый голос, низкий, спокойный, но с металлической ноткой. — Выходи. Ты в безопасности.
Я поднялась, ноги дрожали. Попробовала отодвинуть щеколду, но дверь заело. Металл был деформирован, замок повело.
— Не открывается, — выдохнула я, опершись на створку.
Снаружи — шаги, короткое шипение, скрежет железа. И через мгновение дверь с глухим стоном поддалась — не от моих усилий, а от того, что кто-то сильный снаружи аккуратно потянул её на себя. Феликс стоял в проёме. В уличном свете его лицо казалось почти неузнаваемым — взгляд холодный, напряжённый, скулы резко очерчены. На рукаве куртки — кровь, но не его.
— Пойдём, — сказал он негромко, и в этом спокойствии было что-то гораздо страшнее
