битвой замыслили предательство… — она прервалась и облизала сухие, искусанные губы. — Наш отец прознал... к нему пришел каяться кто-то из них... переписал все имена да послание от князя Рюрика передал.
Сделав судорожный вздох, Мстислава вновь замолчала.
— Не многовато ли ты знаешь для девки, дочери воеводы? — с недоверием прищурился Стемид.
— Отца пришли убивать в ночь битвы. Тогда и узнала, — два пятна румянца вспыхнули на бледных щеках Мстиславы. — Станимир там тоже был.
И она перевела взгляд на свои пальцы, в которых судорожно комкала подол богатого платья боярышни.
— Твое слово — против него, — жестко сказал Стемид. — Станимир — добрый воин, новоградский защитник. Как он по тебе убивался — все видели. До сих пор жену не взял, по тебе ссохся.
— Он убийца! — воскликнула Мстислава. — Лжец! Истязатель!
— Твое слово — против него, — наместник покачал головой. — А после того, что Станимир рассказал на площади... — и он красноречиво замолчал. — Тебе никто не поверит.
Мстислава слушала его, мелко-мелко дрожа.
— Довольно, воевода, — не выдержав, вперед ступил мрачный, черный лицом Вечеслав.
— Ты тоже помолчи, — огрызнулся на него Стемид. — Притащил не пойми-кого из леса на нашу беду.
И, прежде чем Вячко вскинулся, поспешил заговорить Крутояр.
— Она спасла мне жизнь. Дважды, — строго напомнил он.
Долг платежом красен, и он не собирался забывать, что обязан Мстиславе. Потому повернулся к ней и спросил, постаравшись, чтобы голос звучал спокойно.
— Чем слова свои подтвердишь? Может, видаки были? Тогда, четыре зимы назад?
— Коли были, то больше их нет. Или Станимир уморил, или сами... как наш дед Радим, — тихо отозвалась она и стиснула зубы, подавив всхлип.
По старику она тосковала.
— Была грамотка, ее дед Радим сберег. Но Станимир отобрал, когда увез нас в свой терем. Не ведаю, что теперь с ней. Сжег, верно.
— Какая грамотка? — почуяв что-то, в Мстиславу вновь вцепился Стемид.
— С именами да письмом от князя Рюрика.
Крутояр чуть не застонал от разочарования и раздражения.
— Да чего ты молчала-то? Отчего раньше не рассказала правду? Когда Лютобор поведал, чьи вы дети? Почему про заговор смолчала?! — воскликнул, горячась.
Мстислава обожгла его таким взглядом, которого он никогда прежде ни у какой девки не видел.
— Я не хотела идти с вами, княжич, — поджав губы, напомнила она. — И ногой не хотела ступать в Новый град, потому что знала, что Станимир не прекращал нас искать. А мой брат — глупый мальчишка, который не разумел, что болтал.
— Ты могла отдать грамотку, пока ее не забрал твой жених, — вмешался Стемид. — Нынче-то легко про нее говорить. Мол, Станимир повинен, вот и весь сказ. А доказывать как будешь?
Крутояр скривился, когда заметил, что к глазам Мстиславы прилили слезы. Чувствовал он себя скверно. С одной стороны — набросилась на девку, напали с вопросами жестче, чем иной раз нападали с мечом. Но с другой — коли говорит она правду, то... то эту правду придется им отстаивать, им за нее кровь проливать.
Они рассорятся с Новым градом, лишатся союзника и все это из-за слов одной девки. А коли она лжет? Наговаривает на Станимира, чтобы скрыть свой позор?
— Отчего ты молчала? — не унимался наместник Стемид. — Отчего не отдала грамотку, как узнала, что перед тобой — ладожский княжич?
В отчаянии Мстислава попятилась и вновь прислонилась лопатками к срубу. Они загнали ее в угол, и Вечеслав, который топтался возле нее, выглядел так, словно с него кожу сдирали живьем.
— Воевода... — вступился он во второй раз. — Дай ей передохнуть хоть малость.
— Ей еще перед князем нашим стоять, — Стемид мотнул головой. — Да перед всем честным новоградским людом. Пусть говорит!
— Я боялась позора! — доведенная до отчаяния, воскликнула Мстислава. — Коли я рассказала бы про грамотку, Станимир бы растрепал... то, что он на площади рассказал... — ей сделалось стыдно, и она понизила голос до шепота.
— А позор, все одно, тебя нашел, — Стемид усмехнулся с нехорошим прищуром. — Что ж ты нынче не побоялась? Косу у всех на глазах отрезала. Да еще жених разболтал, что промеж вами было.
Тут уже даже Крутояру стало жалко Мстиславу, и он шагнул вперед. Довольно с нее нынче, достаточно она натерпелась.
Но злые, жалящие слова воеводы неведомо как придали ей сил.
Горькая усмешка искривила ее губы, и она отозвалась мрачным, леденящим душу шепотом.
— Бывает, воевода, что уже ни позор, ни смерть не страшны. Лишь бы не жить, как скотина бессловесная.
Мстиславе никто не успел ответить, потому как в горницу влетел запыхавшийся Ждан, пасынок наместника. Его глаза расширились, когда он увидел не только названного отца, но и княжича, и ладожского десятника, и девку, и он поспешно выпрямился, одной рукой одернул рубаху, другой пригладил встрепанные волосы.
Облизав сухие губы, торопливо сказал Ждан, заметив, что Стемид нахмурился.
— В городище неспокойно... люди собираются на площади, требуют ответов. Говорят, мы смуту наводим.
— Мы? — переспросил Крутояр, вскинув брови.
— Ладожский конец, — кивнул Ждан.
— Вот так раз, — кривовато усмехнулся наместник. Он перевел строгий взгляд на Мстиславу. — Ты правду говоришь? Разумеешь, что будет, коли ты солгала? Будет война.
— Я бы поклялась, но мне нечем, — тотчас отозвалась она. — Отца и мать убили, косы у меня больше нет. Могу поклясться жизнью Лютобора. Моей-то тебе будет мало, воевода.
Жгучая крапива, а не девка, как есть крапива!
— С девок клятв не берут, — напомнил Вячко, пока Стемид боролся с противоречивыми чувствами.
— Надо вытащить Сквора на стену, пусть послушает сотника Станимира и других, коли с ним придут, — вмешался Крутояр.
По лицу наместника скользнула гримаса.
— Коли вообще придут, — буркнул тот.
Княжич пожал плечами. Попусту сотрясать воздух он не любил. Но неспроста на площади собрались люди. Едва ли разойдутся к вечеру по своим делам.
В три широких шага подойдя к двери, Стемид распахнул ее и позвал жену. Когда та появилась на пороге, указал взглядом на Мстиславу. Она стояла, словно к битве готовилась. Кулаки стиснуты, губы поджаты и даже нахмуренным лбом чуть вперед подавалась.
— Обиходь нашу гостью, — попросил коротко.
Если Рогнеда Некрасовна и хотела о чем-то осведомиться, то уняла свое любопытство. Скользнула быстрым взглядом по Мстиславе, подметила каждую мелочь, задержалась на криво, неумело завязанном убрусе...
— Идем со мной, — только и сказала, посторонившись и поманив рукой.
Мстислава кивнула и послушно пошла к двери. Обернулась лишь раз. И посмотрела на примерзшего к полу ладожского десятника. Тот поднял в ответ голову, и Крутояру показалось, что в горнице дохнуло жаром не хуже, чем в славно истопленной баньке.
Когда обе женщины ушли, Стемид сказал.
— Я соберу своих людей, и
