чуть закрыл глаза, будто вбирая в себя каждый миг моего возвращения.
А Лаусиан…
Его прикосновения стали медленнее, глубже, жарче. Его палец, всё ещё лежащий на моей шее, провёл мягкую линию вверх, к подбородку, а потом к щеке. Он повернул моё лицо так, чтобы наши взгляды встретились. И в этот миг я увидела в его глазах не только страсть, не только огонь… но и почти болезненное желание быть рядом.
— Ты даже не представляешь, как сильно нам тебя не хватало, — прошептал он. — Я… меня разрывало от злости, от страха, от бессилия. И только мысль о том, что ты вернёшься… удержала меня от безумия.
Он наклонился ближе, его лоб мягко коснулся моего. Дыхание смешалось. Его голос стал тихим, почти неслышным:
— Только попробуй еще раз исчезнуть. Я сожгу весь мир ради тебя. Всё что угодно. Но только не смей больше исчезать.
А затем он поцеловал. Так жестко и грубо — и одновременно с надрывом, словно хотел меня полностью поглотить.
У меня перехватило дыхание. Горло неожиданно сжалось, глаза защипало. Я не хотела плакать, но внутри оказалось слишком много всего: страх, любовь, вина, облегчение.
Химо заметил. Его руки мягко обняли меня за спину, укутывая теплом.
Харск пересел ближе, его плечо коснулось моего, и от этого касания по телу прошла тёплая дрожь.
А Лаусиан провёл большим пальцем по моей скуле, едва ощутив влагу.
— Тише… — его голос стал бархатным. — Не надо слёз. Я всё равно их все иссушу. Теперь ты с нами. И будет так, как ты хочешь…
Их объятия становились плотнее, увереннее — точно трое мужчин, которые слишком долго держали себя в руках, наконец позволили себе дышать свободно.
Химо первый притянул меня ближе, его руки сомкнулись на моей спине, тёплые, надёжные, требовательные. Он прижал меня к себе так, будто хотел убедиться, что я настоящая, и его губы вновь нашли мои — мягко, дрожащим, но глубоким, почти жадным поцелуем, в котором смешались тоска и облегчение.
Харск прижался грудью к моей груди, обхватив меня со спины, а затем он передвинул руки на талию, будто не решался выбрать единственную точку прикосновения и хотел ощущать меня всю. Он склонился к моей шее, и горячее дыхание обожгло кожу. Его губы коснулись моей ключицы — так бережно, что тело отозвалось трепетом.
И когда я выдохнула его имя, тихо, почти неслышно, он прижал меня к себе ещё ближе.
А Лаусиан… он не торопился. Он наблюдал за мной, за каждым моим вдохом, и в его глазах нарастал тот самый огонь, от которого у меня слабели колени. Его ладонь легла мне на подбородок, мягко повернув лицо к себе. Его поцелуй был не похож ни на один: уверенный, жадный, глубокий, он буквально выпивал из меня воздух.
Их объятия переплелись — руки, губы, дыхание.
Я почувствовала себя в центре вихря тепла и страсти, в котором все трое двигались вокруг меня, но одновременно удерживали меня рядом с собой.
— Ты наша, — шепнул Химо между поцелуями.
— Вернулась, — добавил Харск, прижимаясь к моей шее.
— И мы не отпустим, — прошелестел Лаусиан, скользя губами по линии моего плеча.
И в этот миг внутри меня что-то сорвалось с места: тревоги, сомнения, тяжесть последних дней растворились, уступая место теплу, которое нарастало, поднималось, превращалось в то самое сладкое напряжение, от которого перехватывает дыхание.
Их руки медленно скользили по моей талии, по спине, по линии бедра, каждая новая точка касания разжигала огонь глубже.
Когда я лишилась своей пижамы, не знаю. Кажется, её просто испарили магией.
Поцелуи становились жарче.
Объятия плотнее.
Дыхание — прерывистым.
Мир вокруг исчезал.
Оставались только они — трое мужчин, сжимавших меня так, будто я принадлежала им по праву судьбы.
Тепло нарастало.
Пальцы скользнули по коже.
Губы нашли самые чувствительные точки.
И в какой-то момент я перестала думать — просто позволила этому чувственному, почти невыносимо сладкому вихрю накрыть меня полностью…
…а дальше в объятиях трёх мужчин ночь растворилась в тепле, дыхании и шёпоте, который слышала только я.
В какой-то момент я перестала различать, чьи руки лежат на моей талии, кто касается моей щеки, кто вплетает пальцы в мои волосы. Всё слилось в единый тёплый кокон, где не существовало страха, боли, прошлого… только трое мужчин, каждый из которых держал меня так, будто я их сердце.
Их объятия были разными, но дополняли друг друга, как части одной гармонии.
Соски горели от жадных ртов, как и клитор, который набух до невозможности, и казалось, еще одно движение — и я могу взорваться от надвигающегося словно ураган удовольствия.
Но мужья будто понимали это и останавливались, меняя позы. Вот уже Лаусиан был между моих ног, лаская меня своим языком и пальцами.
Химо прижимал меня ближе всех, словно пытался согреть не тело, а самую глубину моей души. Он обнимал мягко, но под этой мягкостью пульсировала такая нежность, что она ломала во мне ледяные стены, оставшиеся от всех недоверий и тревог. Когда он касался лбом моего виска, во мне поднималось ощущение… дома. Того самого, который невозможно потерять, если тебя любят по-настоящему.
Страсть, нежность и похоть вплетались в один пульсирующий комок, давящий изнутри.
Харск удерживал меня сзади, его руки — крепкие, сильные — словно закрывали меня от всего мира. В его прикосновениях было спокойствие, но такое глубокое, что дыхание невольно замедлялось в такт его сердцу, бившемуся у меня под лопатками. Он не требовал ничего — просто был. Тёплым фундаментом, который говорил без слов: «Ты не упадёшь. Я подхвачу. Всегда».
А Лаусиан…
О, его чувственность была другой. Не мягкая и не спокойная — нет. Она была острая, яркая, как вспышка света в темноте. Но не разрушительная; она зажигала внутри ту часть меня, которую я давно боялась показывать, — сильную, желающую, живую. Его ладонь на моей щеке была горячей не физически, а эмоционально, как будто он смотрел не на мою кожу, а в самую суть меня и принимал всё, что видел.
И когда он тихо прошептал:
— Ты чувствуешь нас? Все наши эмоции?
Мне показалось, что его голос проходит по коже жаром, но касается сердца.
Я действительно чувствовала.
Их любовь — разную, но одинаково глубокую.
Их страх, что меня потеряют.
И их облегчение, что я рядом.
Я вдохнула — и почувствовала, как их эмоции накрывают меня волной, будто теплый океан.
Они вплелись в мои, и от этого внутри вдруг стало так светло, что дыхание перехватило.
Химо прижался щекой к
