титулом человека. Эти связи определяли меня так же верно, как кровь, текущая в моих жилах.
Пять шагов вперед, поворот, пять шагов назад. Мои босые ноги почти не издавали звука на камне. Я стала призраком в собственной жизни, бестелесной тенью, бродящей по краям истории, написанной другими.
— Изольда, — прошептала я в последний раз, затем помедлила, прежде чем сформировалось следующее имя.
— Дариус.
Его имя ощущалось на языке иначе — не лелеемое, как имя Лайсы, не утешительное, как Изольды. В нем был привкус сожаления и мимолетного удовольствия, полуночных встреч в забытых коридорах и того специфического одиночества, которое следует за физической близостью без эмоциональной связи. Но его имя тоже нужно было произнести.
Капитан королевской гвардии с медными волосами и карими глазами, в которых, казалось, таился смех даже в серьезные моменты. Дариус был развлечением, способом почувствовать что-то кроме постоянной, тупой боли от того, что ты никому не нужна. Его руки были нежными, слова — сладкими. Я никогда не любила его, как он меня умолял. Я не думала, что вообще способна испытывать это чувство к мужчине.
Интересно, пережил ли он резню? Интересно, сражался ли он храбро или быстро сдался, защищая королеву и Корделию? Эгоистично я задавалась вопросом, думал ли он обо мне вообще в свои последние минуты, если они наступили. Это не должно было иметь значения. Это не имело значения. И все же мысль о том, что его смех смолк навсегда, оставляла неожиданную пустоту в груди.
— Дариус, — повторила я, признавая то, кем он был для меня, не романтизируя этого. Теплое тело холодными ночами. Временное успокоение для раны, глубокой до костей. Не более того.
Семь шагов вперед, поворот, семь шагов назад. Я пыталась вызвать в памяти другие имена, лица придворных, наставников, слуг, которых видела ежедневно на протяжении многих лет, но они ускользали, как рыба в мутной воде, оставаясь вне моей досягаемости.
Это пугало меня больше, чем я хотела бы признать. Пять дней в изоляции, и мой разум уже предавал меня, отпуская то, что должно было прочно закрепиться в памяти.
По крайней мере, я говорила себе, что прошло всего пять дней. Но во тьме не было календаря. Еду приносили, но иногда я не могла вспомнить, ела ли я на самом деле или мне это только приснилось.
— Я Мирей, — сказала я вслух, мой голос зазвучал сильнее, бунтуя против тишины. — Дочь короля Варета Эльдрина и… — Я запнулась; имя моей матери было тайной, которую я так и не разгадала.
Неважно. Все, кто ее знал, теперь мертвы. Ее существование угаснет вместе со мной.
Мое хождение становилось все более неистовым, словно физическое движение могло предотвратить медленное разрушение личности. Голова пульсировала при каждом шаге, рана была постоянным напоминанием о том, как быстро может смениться власть, как легко можно стать узником. Порезы на ступнях снова открылись, оставляя на камне слабые кровавые отпечатки. Доказательство моего существования, которое будет смыто, когда я превращусь в пыль, а мои страдания станут такими же непостоянными, как и все остальное.
Воспоминания мерцали, как пламя свечи на ветру, грозя погаснуть окончательно. Звук голоса моего отца — был ли он глубоким или просто холодным? Цвет платья, которое я надела на встречу с Валеном по случаю помолвки — черное в знак траура, но как эта ткань ощущалась на коже? Главное блюдо, поданное на моем свадебном пиру — съела ли я хоть кусочек, или предвкушение нашей консумации лишило меня аппетита?
— Вспоминай, — скомандовала я себе сорвавшимся голосом. — Вспоминай все.
Но память избирательна, она сохраняет то, что служит ее целям, и отбрасывает остальное. Края моего прошлого уже становились нечеткими, детали размывались в общие черты. Только моменты сильных эмоций оставались в резком фокусе… Выражение лица Дариуса, когда я сказала ему, что не останусь в башне. Решительный взгляд Изольды, когда она мчалась к конюшням с Лайсой на руках. Слезы Лайсы, когда наши мизинцы сплелись в обещании, которое, как я была уверена, не смогу сдержать.
— Лайса, — начала я снова, возвращаясь к началу своего списка. Но что-то застопорилось в голове. Деталь о ней, которую я никак не могла уловить. Как звали ту деревянную куклу, которую она всегда носила с собой? Ту, с облупившейся краской и отсутствующей рукой, которую она отказывалась заменить? Я перестала шагать, дыхание перехватило.
Я не могла вспомнить.
Эта маленькая неудача пронзила меня паникой. Что еще я забыла? Какая часть меня уже стерлась в этом месте, из-за изоляции и горя?
— Ее куклу звали сэр Усатик, — произнесла я вслух; имя внезапно всплыло из глубин памяти. — Потому что у него были нарисованы усы, как у кота, хотя он должен был быть рыцарем. — На меня накатило облегчение, несоразмерное этому маленькому триумфу.
Я возобновила хождение с новой решимостью; мои босые ноги шлепали по каменному полу. Звук эхом отдавался в маленьком пространстве — перкуссия, сопровождающая мои прошептанные декламации.
— Изольда собирала засушенные цветы, — продолжила я. — Она хранила их между страницами сборников стихов. Она говорила, что это для того, чтобы помнить: красота сохраняется, даже когда отрезана от своего источника. — Я не думала об этом много лет, но теперь образ был ярким — тонкие пальцы Изольды, бережно расправляющие фиалку между страницами тома в кожаном переплете.
— У Дариуса была привычка дотрагиваться до шрама на виске, когда он глубоко задумывался. — Я неосознанно повторила этот жест, коснувшись пальцами собственного виска. — Он получил его, защищая торговца от бандитов на северном тракте. — Воспоминание о том, как он рассказывал мне эту историю, было ясным. Мы стояли на одном из редко используемых балконов замка, вечерний воздух приятно холодил кожу, его голос был тихим, чтобы не долететь до нежелательных ушей.
С каждой добавленной деталью я чувствовала, что становлюсь более плотной, меньше похожей на призрака и больше на женщину, которой была раньше. Вот почему я совершала этот ритуал каждый день: не просто чтобы вспомнить имена, но чтобы удержаться за специфические, уникальные детали, делавшие каждого человека реальным. Чтобы сохранить мир, который, как думал Вален, он уничтожил.
Ноги дрожали от истощения, наконец восстав против непрерывного движения. Я пошатнулась, оперлась о стену и медленно сползла на пол. Дыхание было поверхностным, сердце колотилось так, словно я пробежала много миль, а не мерила шагами пределы камеры, которая вдруг показалась еще меньше, чем раньше.
— Лайса, — начала я снова, полная решимости поддерживать ритуал, несмотря на физическую усталость. — Изольда. Дариус. — Имена вырывались едва слышными выдохами, каждое несло в себе тяжесть того, что я боялась потерять.
