как напряглись Ратмир и Алекс — будто почувствовали перемену в воздухе. А я стояла молча, чувствуя, как что-то ледяное поднимается внутри — не злость, даже не страх, а странное осознание: после всего, что случилось, я больше не собираюсь быть той, кто молчит.
Глеб взъерошил волосы, будто хотел стереть с себя тревогу, и шумно выдохнул, собираясь с духом. Взгляд метался, дыхание сбивалось — и наконец он признался, глухо, будто слова давались с трудом:
— Да, я подключился к твоему ноутбуку.
Он запнулся, будто ожидал, что я сразу вспыхну, но, видя моё молчание, продолжил:
— Я... хотел собрать компромат на Волкова. Понимаешь, он удерживал тебя силой, я думал… если найду доказательства, смогу заставить его отстать.
Я покачала головой, не зная, то ли рассмеяться, то ли пожалеть его.
— Что была за история со сливом, Глеб? — спросила я спокойно, без обвинений, но с таким холодом, что он заметно дёрнулся.
Он сглотнул, отвёл глаза и, глядя в сторону, сказал:
— Это… глупость. Я тогда приревновал. Она играла мной, смеялась, а я... решил отомстить. Выложил её переписку и… меня занесло. Думал, так станет легче. А потом понял, что просто повёлся на эмоции. Поступил не по-мужски.
Слова срывались с его губ рваными, неровными кусками — будто он сам ненавидел себя за то, что говорит.
Я выдохнула и сказала тихо, но твёрдо:
— Не нужно за мной следить. У меня всё нормально.
Он поднял глаза, полные беспомощности и чего-то почти искреннего страха:
— Ты не знаешь Волкова, — сказал он, сжимая кулаки. — Если Феликсу что-то не понравится — он тебя в бетон закатает.
Я смотрела на него, и откуда-то изнутри поднималось странное спокойствие. Ни страха, ни удивления — только усталость.
— Это уже моя проблема, Глеб, — ответила я тихо. — Только моя.
Я медленно развернулась и вернулась к столу, чувствуя, как в груди ещё долго стучит чужая исповедь. Ратмир уселся поудобнее, хищная усмешка так и висела на лице; он отбросил волосы и лениво спросил:
— Ну что, чего хотел наш компьютерный гений?
Я только чуть хмуро ответила, откидывая чашку на блюдце:
— Анекдот несмешной рассказал.
Слова прозвучали коротко, почти сухо, но в них не было ни защиты, ни паники — лишь ледяная дистанция, которую я сама себе нарисовала.
Мы вернулись к разговору о повседневном: курсовая, дедлайн, пара открытых тем, но в голове всё равно вертелась одна мысль — Волков. Он не солгал; в этом я убедилась как-то сразу и бесспорно. У него был тот редкий вид правды, который не требует объяснений: либо он говорит — либо молчит; и в обоих случаях в его тишине слышится больше, чем в словах многих. Это вызывало одновременно раздражение и какую-то странную уверенность — будто мир вокруг наконец получил опору.
Оксана глянула на меня через очки, мягко и по-дружески, и спросила, всё ли в порядке. Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была правдоподобной:
— Просто устала, — ответила я.
Она кивнула, в её взгляде — понимание, без вопросов, без советов, только тихая поддержка. Это было важно. Я сделала глубокий вдох, выпрямилась в кресле и, глядя на своих новых — ещё не совсем проверенных — спутников жизни в университете, почувствовала, что, несмотря на шум слухов и угроз, у меня появляется пространство, где можно дышать и выбирать.
Глава 37
— Ты сегодня какая-то задумчивая. Что-то случилось? — голос Волкова прозвучал спокойно, но с тем лёгким оттенком настороженности, который я уже научилась различать. Он сидел напротив, освещённый мягким светом лампы над столом, лениво вертел в руках вилку, будто прислушивался не столько к моим словам, сколько к паузам между ними.
Я покачала головой, отодвигая тарелку и стараясь говорить ровно:
— Тебе же уже всё известно.
— Не всё, — ответил он, чуть прищурив глаза. — Я не знаю, о чём ты думаешь и что тебя беспокоит.
Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он снова был спокоен, а я — нет. Может, поэтому и вырвалось:
— А ты когда-нибудь меня обманывал?
Феликс не отвёл взгляда, не отшутился, не стал уходить от ответа. Просто произнёс, коротко и без раздумий:
— Нет.
И я верила. Слишком прямой, слишком твёрдый взгляд, слишком чистый тон — не было в нём места лжи. Это и раздражало, и притягивало одновременно. Ответ был ожидаемым, и потому — обезоруживающим.
Молча потянувшись за стаканом, я сделала глоток воды, потом тихо спросила:
— А твой соперник… он действительно настолько серьёзен?
Феликс чуть нахмурился, будто решая, говорить ли мне правду. Но всё же сказал:
— В прошлый раз я едва не проиграл. Повезло, что закончилось нокаутом.
Я нахмурилась.
— Не понимаю, зачем тебе всё это, — голос сорвался тише, чем я хотела. — Этот мордобой. Ты ведь и так знаешь, что ты сильный. Неужели тебе нужно это первенство?
Он чуть склонил голову, и в уголках губ появилась улыбка — спокойная, почти теплая, как у человека, которого больше умиляет чужое возмущение, чем задевает.
— Приятно, что ты волнуешься, ягодка.
Я напряглась. Эта лёгкая усмешка, мягкость в голосе — всё это будто обесценивало тревогу, превращало в каприз.
— Я серьёзно, Феликс! — выдохнула я, не выдержав. — Зачем всё это? Неужели тебе чего-то не хватает? Неужели обязательно всегда и во всём быть первым? Разве здоровья не жалко?!
Молчание, что повисло между нами, было густым, почти ощутимым, как дым после поединка. Волков медленно положил вилку, чуть склонил голову и, глядя прямо в меня, ответил тихо, но с той силой, от которой по спине прошёл холодок:
— Бывает, что без боя ты теряешь самого себя.
И я вдруг поняла, что для него это не просто соревнование. Это — необходимость дышать. Я не могла скрыть волнения — слова, взгляды, интонации Феликса всё ещё звучали в голове, будто отголосок далёкого грома. Я резко встала из-за стола, стараясь не смотреть в его сторону, и тихо сказала:
— Я... помою посуду.
Вода зашипела в раковине, струя била по фарфору, а руки дрожали так, что я едва не выронила тарелку. Хотелось отвлечься, спрятать растерянность за привычными движениями, за шелестом губки, за звуком падающих капель. Но едва я поставила последнюю тарелку в раковину, как ощутила знакомое тепло за спиной.
Феликс подошёл бесшумно. Его руки легли мне на талию, и я почувствовала, как он мягко прижал меня к себе. От его дыхания по коже пробежала дрожь, сердце сбилось с ритма. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха, когда шепнул, низко, хрипло, с какой-то неожиданной теплотой:
