шатровые своды Пандемониума. Нам следует держаться своих районов, как велено, но смерть не знает границ.
Я иду туда, куда она зовет.
Втягиваю голову в воротник длинной кожаной куртки. Шум ливня яростно барабанит по куполу зонта.
Он, должно быть, замечает мою дрожь, ледяной холод дождливой зимней ночи въедается в мышцы. Без единого слова, не отводя пристального взгляда от улицы, он обвивает рукой мою талию и притягивает к себе.
Я не сопротивляюсь, лишь переступаю поближе. Мы молча ждём. Улицы пустынны, пропитаны запахом сырой земли и ледяного ветра. Большинство горожан устремились на сторону владений Александра: его вакханалия продлится ещё три дня.
Лёгкое покалывание у основания шеи заставляет меня резко повернуть голову налево. Чувствую, как пальцы Вольфганга впиваются в ткань моего пальто, словно он слышит стук моего сердца, словно различает мелодию, плывущую по ветру.
Вот он.
Тот, чья участь предрешена этой ночью.
Его плечи подняты к ушам, шаги быстрые, голова опущена, он пытается пережить бурю без зонта. Еще один квартал, и он пройдет прямо перед нами. Как насекомое, идущее в паучью сеть. Мне нужно лишь подождать.
Еще несколько шагов.
Вольфганг становится беспокойным, будто борется с кровожадным порывом наброситься. Схожий импульс жужжит и во мне, пока я отсчитываю шаги жертвы.
Это по природе своей наркотик.
На вкус как электрический разряд.
Сейчас.
Я выхожу под дождь и протягиваю к нему руку — саму длань смерти. Не утруждаю себя тем, чтобы закрыть ему рот. Пусть кричит. Пусть звёзды услышат его мольбу, словно реквием.
Зацепляю локоть за его шею. Мой клинок с силой впивается в рёбра, пока я втягиваю его в тень, где ждёт Вольфганг.
Вольфганг швыряет зонт на землю, словно ему нужно раскрыться, подставить себя небу, наблюдая за мной. Он позволяет дождю стекать по лицу, пока я убиваю. Он ощущает влажную ледяную дрожь природы, пока я дозволяю ему разделить моё поклонение.
Чего он не ожидает, так это того, что я прижму его к кирпичной стене, и ничего не подозревающий человек окажется зажат между нами. Рот Вольфганга приоткрывается. Шум ливня, крики нашей жертвы — все это заглушает его шокированный выдох.
Но глаза Вольфганга красноречивы, и я жажду прочесть каждую страницу его книги. Ту, что теперь отпечаталась в его радужках. Его руки движутся естественно, словно мы отрепетировали этот танец прежде. Они обвиваются подмышками жертвы, словно смертоносная змея, гремучая и не дающая вырваться, его ладони поднимаются к подбородку, открывая мне горло.
Я быстра. Нетерпелива.
Мой острый клинок проходит по всей ширине горла жертвы. Его рев сменяется чем-то более животным, пока лезвие не перерезает голосовые связки, и все, что остается — это булькающий хрип и хлещущая кровь. Его сердце бьется слабо, я ощущаю теплые брызги на своем лице. Вольфганг рычит. Бросает тело на землю и резко разворачивает меня, так что теперь к стене прижата уже я.
Человек умирает у наших ног.
Но лишь смерть становится свидетелем его своевременного ухода.
Я же предпочту стать свидетелем торжества Вольфганга.
Как почернели его глаза. Как его промокшие под дождем губы жадно тянутся к моим. Его ладони покоятся по бокам моего лица, пальцы впиваются в волосы, пока он выдыхает из меня все воздух. Пусть забирает. Пусть он станет причиной, по которой я дышу.
Я стону прямо в его рот. Наши языки горячие, влажные; его бёдра прижимают меня к стене всё сильнее. Мои руки впиваются в куртку, тянут снова и снова.
Ближе.
Ближе.
Ближе.
Пока мы не сливаемся в две половины одного тела. И даже этого всё ещё недостаточно.
Его ладонь скользит по моей щеке. Я ощущаю холодное прикосновение перстня с печаткой, металл едва касается кожи. Не знаю, что мной движет. Но я отрываюсь от поцелуя, и желание обладать чем-то, что принадлежит ему, кружит голову не меньше, чем жар, разливающийся внизу живота.
Его глаза тлеют. Бровь приподнимается, когда я беру его левую руку и медленно обхватываю губами его мизинец. Втягиваю палец в рот, слушая низкий хриплый стон Вольфганга, пока провожу зубами по кольцу, медленно стаскивая его.
Большой палец его другой руки скользит по моей щеке.
— Что ты задумала? — спрашивает Вольфганг. Его голос голоден. Требователен.
Я улыбаюсь. Надменно, как он сам. И не пропускаю пробежавшую в его взгляде искру удивления.
Надеваю его кольцо на свой указательный палец, золото неожиданно теплое.
— Скрепляю наши судьбы.
41
—
МЕРСИ
Стоя прямо под струями душа, я чувствую, как вода стекает по затылку, и откидываю мокрые волосы от лица. Пар смягчает ноющую боль в мышцах. Это приятная боль — знак того, что все мною задуманное, свершилось.
Я только что вернулась в Поместье Правитии. После сбора дани смерти Вольфганг настаивал, чтобы я позволила ему пойти со мной и наблюдать, как совершаю свой ритуал.
Тщательно срежиссированная фотография. Затем языки пламени.
Я отклонила его просьбу, сказав, что должна завершить это в одиночестве. Я отвела взгляд, когда по его лицу промелькнула досада. Но он не сказал ни слова, лишь поцеловал меня в лоб, провел большим пальцем по подбородку и оставил меня одну в переулке.
Под пронизывающим холодным дождем.
Я не могла объяснить ему, что рядом с ним едва способна связать две мысли. Отклик на зов смерти всегда помогал усмирить ум — это медитативное действо, возвращающее меня к самой себе.
Я не сожалею, что отказала Вольфгангу сегодня. Мне нужно было пространство, перевести дыхание прежде, чем вернуться в Поместье; вздохнуть, прежде чем вновь искать его в безмолвии залов, среди эха шагов по мраморным полам.
Выключив поток горячей воды, я ступаю босыми ногами на плюшевый ковёр. Чувствую себя обновлённой. Не утруждая себя полотенцем, позволяю воздуху касаться тёплой кожи, пока она медленно сохнет.
Стою перед большим зеркалом в ванной и расчесываю мокрые волосы, погруженная в бессмысленную грезу, пока блик на кольце Вольфганга не ловит свет.
Я замираю.
Руки бессильно опускаются по швам.
Смотрю на свое отражение.
Подношу руку к губам, вожу туда-сюда твердым металлом его кольца. Легкое покалывание жара разгорается внизу живота, пока я вспоминаю наше недавнее время вместе.
Было бы так проще продолжать ненавидеть его.
Чтобы его присутствие раздражало, как вши, ползущие по коже головы.
Но я не могу вычеркнуть последние недели. Это медленное, но неотвратимое погружение в безумие.
А что это еще, как не безумие?
Он вгрызся в мой разум, мое сердце… мою душу.
Пока пальцы всё ещё
