у губ, я всматриваюсь вглубь зеркала, воскрешая в памяти слова Оракул:
«Слияние двух судеб».
Что-то во мне жаждет принять это — окунуться ещё глубже в безрассудство рядом с Вольфгангом. Но для этого потребовалось бы безмерное доверие, а его, я уверена, во мне нет.
С момента моего злополучного рождения я не доверяла никому, кроме себя.
А теперь… От меня ждут, что я доверюсь человеку, которого уже однажды предала.
Как он вообще может мне доверять?
Кажется, мы обрекли себя с самого начала. И все же… опьяняющая картина нашего союза как символа новой эпохи для города кружит голову и манит так же, как и сам Вольфганг.
Накинув короткую ночнушку и халат, я покидаю спальню в поисках своих псов. Их отсутствие направляет меня в Западное крыло. Залы погружены в ночную тьму, лишь слабые отсветы теплого света исходят от бра под самым потолком. Подходя к двери спальни Вольфганга, я вспоминаю последний раз, когда стояла на этом самом месте, когда застала его за непристойным моментом, и когда моя ненависть к нему лишь подпитывала гипнотическое влечение.
Мне больше не найти утешения за этой броней.
И все, что осталось… это я сама.
В отличие от прошлого раза, я не таюсь в тени, а толкаю дверь и вхожу. Вижу своих собак, уютно устроившихся вокруг Вольфганга на кровати. От этой картины дыхание перехватывает, а внутри всё сладко сжимается.
Вольфганг лежит поверх покрывала, прислонившись спиной к изголовью, без рубашки, лишь в черных шелковых брюках. Пломбир устроилась головой на его бедре, Эклер свернулся калачиком в ногах, а Трюфель на полу похрапывает, уткнувшись в ковер.
Вольфганг отрывается от книги, которую читает, смотрит поверх очков, и этот взгляд едва не сбивает меня с ног, словно я стала легче пера.
— Ты вернулась, — констатирует он, смотря обратно на страницу.
— Я думала, ты ненавидишь моих собак, — отвечаю я.
На его губах проступает легкая улыбка, и он пытается скрыть ее, быстро проведя большим пальцем по губам.
— Еще я думал, что ненавижу их мать.
Щеки пылают, и я готова броситься из комнаты от одного лишь смущения, которое вызывают во мне эти многозначительные слова.
Тишина повисает между нами. Я не делаю ни шага дальше.
Со вздохом Вольфганг снимает очки и кладет книгу в кожаном переплете корешком вверх на прикроватный столик, снова пригвождая меня взглядом.
Он молчит. Я молчу.
Склоняя голову, он похлопывает ладонью по кровати рядом с собой.
От этого движения Пломбир поднимает голову, наконец замечая меня в комнате.
Я убеждаю себя, что дело в собаках. Не в Вольфганге с его обнаженной грудью и шелковыми брюками, низко сидящими на бедрах. Пока я нерешительно приближаюсь, его глаза темнеют. Сбрасываю перьевые тапочки и халат, перекинув его через спинку кресла у туалетного столика.
— Я не останусь на ночь, — бормочу я, чувствуя себя глупо от этих слов.
— Как пожелаешь, Кревкёр, — озорно отвечает Вольфганг.
Я скольжу под тяжелое стеганое одеяло, и он делает то же самое; сатиновые простыни прохладны на коже. Прислонившись спиной к подушкам и изголовью, я чувствую, как Пломбир перестраивается, тычась носом в мою руку, выпрашивая ласку.
— Знаешь, — начинает Вольфганг, потягиваясь, прежде чем повернуться ко мне всем телом. — Хотя обстоятельства были весьма мрачными… — его улыбка становится самоуверенной. — Я никогда не спал так хорошо, как когда мы делили постель в подземных покоях, опасаясь за свои жизни.
Я нервно тереблю ноготь, не отрывая от него взгляда, слушая слова, которые он не произнес вслух.
«Когда мы спали в одной кровати».
— Это был спад адреналина, — вяло говорю я.
Вольфганг усмехается.
— Конечно, — Ленивым жестом проводит рукой перед собой. — Адреналин, — его взгляд становится серьезным. — И ничего общего с тобой.
Я изучаю его мгновение, рукой поглаживаю мягкую шерсть Пломбир, это помогает не чувствовать себя совершенно потерянной.
— Как ты можешь быть таким… невозмутимым во всем этом? — наконец спрашиваю я.
Он хмурит брови.
— Во всем этом? В нас?
Сердце сжимается от этого «нас».
— Да, — мой голос тих, и я внезапно желаю, чтобы мой дорогой бог смерти явился и забрал меня, лишь бы избавить от этих чувств, которые я не хочу признавать.
— Мерси, — говорит Вольфганг, его рука медленно находит мое колено поверх одеяла. — Зачем бороться с этим?
— Потому что ты жаждал моей смерти ровно столько, сколько я — твоей?
Он проводит рукой по челюсти, будто обдумывая. Затем делает легкий, почти небрежный взмах пальцами.
— И все же у богов на нас были свои планы.
— И это единственная причина? — выдыхаю я сквозь зубы. — Боги?
Вольфганг смотрит твёрдо, с лёгкой насмешкой приподнимая бровь.
— Разве мы не их слуги? Разве мы не обязаны им нашей судьбой?
Я смотрю ему в глаза, но молчу, пережевывая слова. Они ощущаются как песок на языке и в горле. Жесткие и шершавые.
— Судьба, — повторяю я шепотом.
Как сказать ему, что мои чувства к нему больше, чем судьба?
Если это вообще возможно.
Слово «судьба» звучит как цепи; они гремят, скрипят и стонут в своих оковах, напоминая, что, что бы ни было, он не выбирал меня. Это сделали боги.
Может ли судьба быть единственной причиной, по которой я игнорировала тревожные звоночки, нарушала правила — лишь ради мимолетного вкуса его губ? Так ли ощущается одержимость? Это ли я чувствую?.. Нет, уж точно не судьба.
Вольфганг тянется ко мне, сквозь ту каменную стену, за которой я пыталась укрыться. И я не отстраняюсь, когда его пальцы касаются моей щеки, осторожно убирая непослушную прядь за ухо.
— Что же такого я сказал, моя погибель?
Его взгляд мягок — слишком мягок — цвет его глаз не стальной, а цвета утреннего неба. Я отвожу глаза.
— Ничего, — бормочу я после долгой паузы.
Взяв мою руку в свою, он прикладывает губы к еще заживающему порезу на запястье от кровавого ритуала недельной давности. На его губах играет лукавая улыбка, когда он смотрит на меня сквозь ресницы.
— Тогда останься на ночь.
Горло сжимается, а сердце скачет, как гладкий камень, пущенный по воде.
— Но собаки, — слабо возражаю я, пытаясь найти любую отговорку, лишь бы не свою шаткую уязвимость.
— Что с собаками? — отвечает Вольфганг с раздраженным вздохом. — Они куда менее пугливы, чем их мать, — мой взгляд скользит по кровати, где псы мирно спят. — Хватит сопротивляться тому, что уже есть, — он кладет наши сцепленные руки на Пломбир, все еще лежащую между нами. — Возможно, от одного раза тебе понравится.
Смотрю на его лицо, и слова срываются сами:
— Мне уже когда-то понравилось.
