клинки! Истосковались по жизни, да и по беседам с кем-то кроме своих владельцев. И теперь радостно вступили в свару, забыв о деле.
— Хватит! — отпуская Найдёна и зачем-то зажимая уши руками, вскричала целительница. — Перестаньте! И за черту пойду, и Паланга вытащу, только замолкните, оба, ради Пятидесяти!!!
— Ле-ся? Почему кричишь? — спросил Найдён.
Парень проснулся моментально, и теперь уже он держал Лесняну в объятиях. Прижавшись к нему, девушка ощупала его, словно ища на теле новые раны. Их не нашлось, да и старые уже почти зажили, и ничуть не стыдно было трогать — словно своё, родное. Тай, Таислав, Найдён, Белое дитя — сколько же имён придумано для одного человека… Он склонился к Лесе и дотронулся губами до губ — и тут же слегка отпрянул, будто в нерешительности.
— Почему ты сказала «Паланг»? — спросил, тараща огромные голубые глаза.
Даже в сумерках они казались светлее и чище всего, что когда-либо видела Леся.
— Мы идём искать Паланга, — сказала она, запнувшись на первом слове. — Я и Бертран. Потому что он серый.
Найдён пошевелил губами, словно повторял её слова, и потом кивнул.
— Да, — сказал он, — можно такое. Только идём вместе. Ты, Бертран, я и Ставрион.
И показал четыре загнутых пальца, словно малыш, который только-только научился считать до пяти. Пятый, мизинец, Леся осторожно загнула сама — и сказала:
— Показывай дорогу.
Поезд деловито постукивал колёсами по рельсам, вечер синими крыльями обнимал равнину, позади уже оказалась и станция «Заречье», и всё ближе становился Ключеград — столица Северного Царства…
А в маленьком купе на одном диванчике лежали двое. Лицом к лицу, сцепившись пальцами чуть дрожащих рук. Казалось, они вот-вот поцелуются и займутся любовью, но нет. Эти двое замерли, не отводя друг от друга глаз, и тела их чуть покачивались в такт движению поезда. А духи их блуждали на границе у черты, и Леся сама убедилась нынче, что нет там ни чёрной пропасти, ни светлой реки, ни мрачных теней, что сталкивают с утёса, ни белой ладьи Беловласта. Нет ничего, только сухая пыль да ещё ограда у дороги, словно в загоне для лошадей. И в сером воздухе будто висел туман, только сухой, такой, что дышать нельзя. А хотелось вдохнуть, вдохнуть полной грудью, оттолкнуться от земли и улететь. Туда, за ограду, или как говорили некроманты — за черту.
Только нельзя было, и Тай (здесь он был Тай!) держал Лесю за руку. Он светился в серой пыли, будто жемчужина на песке, и оба они были без одежды. Хрупкие, беззащитные дети, брошенные в загробный мир, где нет конца неизбывной тоске.
А точнее, ничего нет вовсе.
Только на ограде уныло сидел человек, чёрный силуэт, нахохленный, словно ворон, с длинными седыми волосами. Сидел лицом туда, в серую даль, и дёргал себя за отросшую едва ли не до колен бороду. Найдён и Леся подошли беззвучно — здесь не было тел, а стало быть, и звуков шагов не было! И Паланг обернулся. Лицо его Лесю напугало. Тёмное, с чёрными блестящими глазами, ввалившимися от худобы, со впалыми щеками и резкими морщинами.
— А ты хорошо сложена, отродье Бертрана, — сказал Паланг.
Леся вдруг заозиралась, не видя ни своего отца, ни деда Ставриона. И только потом сообразила взглянуть на Найдёна. В его руке был светящийся клинок. А Бертран тогда где же?
А Бертран подошёл с той стороны, будто всё ещё оставался там. В человеческом обличии, и, к ужасу и смущению Лесняны, тоже обнажённый. Цвета он был и не чёрного, и не серого, и не белого, а скорее синеватого, как утопленник.
— Метсаннеке, — прошелестел он.
— Отец, — откликнулась Леся. — Что мне делать?
— Как что? Уговаривать, — прозвучал голос Ставриона.
— Искусство серого некроманта в том и состоит, чтобы позвать человека с той стороны. Чёрные — убивать горазды, белые — оживлять умеют, а серые и то, и другое понемногу, а пуще же всего — разговаривать с мёртвыми да живыми могут. Никто таким даром сполна не владеет. Не силком жизни лишить, не силком и вернуть: а только уговорами, — сказал Бертран. — Ты не я, но я с тобой. И своей силой поделюсь, так что действуй!
Лесе больше хотелось поскорее отсюда уйти, чем уговаривать чёрного голого старика, но она только кивнула и попросила Найдёна и Бертрана отойти. Паланг сидел и посмеивался в бороду. Лесняна подошла к нему поближе, и он протянул к ней руку — с длинными чёрными ногтями, пугавшими девушку ещё больше, чем нагота, тёмная кожа и ужасные глаза.
— Дедушка Паланг, — поклонилась она в пояс, — миром прошу, будь-мил, вернитесь к Найдёну.
— Кто таков Найдён? — с сильным южным акцентом спросил старик. — Не знаю такого. Моего внука зовут не так.
— Тай, — с запинкой молвила тогда Леся, — Таислав его зовут, как мне Ставрион поведал.
— А нет, — злорадно ответил Паланг, — и не так я назвал моего внука!
— Но разве это важно?
— Ой, девка, тебе ли не знать, в вашей стране северной ведь обычай — имя давать молочное, а подростка нарекать уже по делам его. Вот и скажи, важно ли, как человека зовут.
— Что надобно, чтобы вернулись вы?
— Я не вернусь, если не буду уверен, что меня накормят, — сказал Паланг. — Мой внук вечно меня впроголодь держит. Жизни мне нужны либо магия, много магии. Столько, что показаться может — за раз не съесть. Собиратели так делают… тебе ли не знать?
— Мне?
— У тебя уже два дара, девка. И на вокзале в Серёде ты чуть ещё один дар не забрала. Напомнить, у кого?
Ох, была бы Леся сейчас в теле живом — непременно бы помертвела. Воришка тот случайный! Как он тогда сказал почему-то — «кто бы говорил»? Вот почему он билет как-то подменил или заворожил: рад был, что при своём даре остался. А может, и не сам: попросил у кого-то…
— Не надо, — растерянно произнесла девушка, не зная, что ещё сказать.
Жизнь… жертва… магия. Где взять-то всё это?
— Я могу отдать свой дар, — сказала девушка. — Это всё, что у меня есть.
— Дар целительницы? Или дар этого кекере? — Паланг сказал непонятное и тут же перевёл для Бертрана и Леси. — Этого болтуна? Нет, девка, обещай мне своровать то, что покрепче будет. Или человека мне притащи, чтобы я тело обрёл — тогда я добровольно своего внука отпущу. Сама выбери, что тебе больше по душе.
Лесе ни то, ни другое не по душе было, но что делать? Найдён без Паланга, как ей сказали, умрёт. А с
