на ее запястье, и он надевает браслет ей на руку.
Я слышу, как она кричит. Но этот крик быстро стихает, превращаясь в хрип. Браслет на ее руке вспыхивает изумрудным светом, и я вижу, как по венам, по руке, по шее расползается темная, пульсирующая сеть.
Она падает.
Рендольф смотрит на нее. Стоит и смотрит. Он напуган.
— Прости, Мира, кажется… кажется, что-то пошло не так, — растерянно шепчет он. — Браслет не должен был так сработать.
— Помогите… — она хрипит.
Позади слышен топот слуг. Я оборачиваюсь и вижу лакеев, которые спешат к хозяйке. Рендольф снимает с руки леди Хартинг браслет, но металл так сильно раскален, что он не может удержать его и бросает наземь.
— Кто здесь? — раздается крик.
Напуганный Рендольф бросается наутек, бежит в угол сада и перемахивает через забор при помощи магии.
Видение исчезает. У меня внутри все сворачивается в тугой узел боли. Рядом со мной Роберт стоит неподвижно, как каменное изваяние. Его лицо ничего не выражает, но я чувствую, как дрожит его рука.
— Браслет, — голос Хартинга звучит глухо, срывается. — Он остался здесь. В оранжерее?
Этну сидит на том же месте, где и был. Его глаза смотрят на нас с тяжелой, древней печалью.
— Да, за столько лет его покрыла земля, а я… Я отравлен смертью истинной и вот жду, когда же восторжествует справедливость. Браслеты будут восстановлены, а виновники наказаны. Хорошо, девчонка нашла кристалл с моей кровью, и я наконец смог все рассказать.
Этну исчезает. Роберт отпускает мою руку и делает шаг вперед. Он молчит. Я вижу, как сотрясается его тело и невольно тянусь, чтобы обнять его сзади. Руками я чувствую как тяжело и прерывисто он дышит.
— Роберт, мне так жаль…
Глубокий вдох.
— Мне тоже, — шепчет он. — Она умерла в оранжерее из-за этого урода… Я уничтожу его.
Хартинг нежно убирает мои руки и поворачивается ко мне. Он поднимает на меня глаза. В них столько боли, что у меня сердце разрывается на части.
— Надо найти браслет, — он несколько раз моргает, и в глаза застывает лед и холод. — И все исправить.
— Да, — я киваю.
Роберт больше ничего не говорит. Он крепко обнимает меня, утыкается носом в волосы и совершает глубокий вдох. Я физически ощущаю его напряжение и боль, и мне хочется, чтобы ему стало легче.
Конечно, это не произойдет сразу. Он переживал трагедию, и теперь переживал ее снова, узнавая новые подробности.
Я обняла его в ответ так сильно, как только могла. Я кожей ощущала его боль и пустоту внутри. Пожалуйста, боги, пусть ему станет легче.
63
Роберт
Мне нужно успокоиться, чтобы не натворить дел. Не сорваться с места, обратившись в дракона, не прилететь в дом Рендольфа и не сжечь его живьем. Потому что думаю я только об этом.
Карен. Моя Карен.
Я поворачиваюсь к ней и прижимаю к себе. Карен не отстраняется. Ее руки поднимаются, ложатся на мою спину, и она просто держит меня. Не говорит пустых слов утешения. Не просит успокоиться. Просто позволяет мне побыть с ней.
И это помогает.
Медленно, очень медленно напряжение отпускает. Дыхание выравнивается. Мир перестает вращаться вокруг одной точки — той, где умерла моя мать.
Я делаю глубокий вдох и поднимаю голову. Наши лица оказываются слишком близко. Я вижу каждую ресничку, каждую родинку и каждую прожилку на голубой радужке.
— Спасибо, — шепчу я, потому что других слов нет.
Она не отвечает. Только улыбается — едва заметно, уголками губ, и в этой улыбке столько тепла, что у меня сжимается сердце.
Я отпускаю ее. Нужно двигаться дальше.
Стоять на коленях в земле, которая помнит смерть моей матери, — странное чувство.
Пальцы скользят по влажной, рыхлой почве там, где еще час назад высилась стена сорняков. Этну сказал, что браслет здесь. Что он упал в тот день, когда Рендольф, обжегшись, бросил его наземь. И за столько лет земля поглотила его, спрятала, словно пыталась уберечь от чужих глаз.
Карен копает рядом. Ее руки в земле, платок сбился набок, и каштановая прядь выбилась, падая на лицо. Она не говорит ни слова, только изредка бросает на меня быстрые взгляды, и я знаю, что она чувствует. Ту же тяжесть. Тот же гнев, который клокочет где-то в груди, не находя выхода.
— Здесь, — вдруг говорит она, и голос ее звучит приглушенно.
Я поднимаю голову. Карен сидит на корточках, ее пальцы замерли над небольшим углублением в земле. Я вижу, как дрожат ее руки, когда она осторожно раздвигает комья почвы.
Металл.
Тусклый, почерневший от времени, но я узнаю его сразу. Тот самый узор — переплетающиеся драконьи крылья, которые когда-то были парными к браслету матери. Сейчас он выглядит мертвым. Камни, вправленные в оправу, потускнели, металл покрылся патиной, и нет в нем той жизни, что была когда-то. Когда родители носили их вместе.
Карен вытаскивает браслет из земли, и я вижу, как ее пальцы сжимаются вокруг него. Она протягивает мне находку, и на мгновение наши руки соприкасаются.
Я беру браслет. Холодный. Мертвый. Но когда мои пальцы смыкаются на металле, я чувствую что-то. Отголосок. Тень того, что было. Искра, которая почти погасла, но все еще теплится где-то глубоко внутри.
В висках пульсирует. Я заставляю себя дышать ровно.
— Это он, — говорю я, и голос звучит чужим, хриплым. — Браслет отца.
Карен смотрит на меня снизу вверх. В ее глазах — тревога и что-то еще. Решимость.
— Теперь остался второй.
Я киваю, пряча браслет во внутренний карман брюк. Тяжесть его — не физическая, иная — ложится на грудь. Один есть. Второй — у Элеоноры Рендольф. И я знаю, что просто так она его не отдаст.
Но выбора нет.
— Ты поедешь к ней? — спрашивает Карен, поднимаясь на ноги и отряхивая юбку.
— Да, — я смотрю на особняк, на окна, за которыми когда-то моя мать играла со мной в прятки, учила различать оттенки синего, говорила, что однажды я встречу свою истинную. — Чем скорее, тем лучше.
Карен подходит ближе, и я чувствую тепло ее тела. Она не говорит, что поедет со мной. Не спрашивает разрешения. Просто встает рядом, и в этом молчании я слышу все, что нужно.
Мы идем к дому. Моя рука находит ее талию, и она не отстраняется. Между нами — тишина. Не та, тяжелая и давящая, а та, что бывает, когда слова уже не нужны.
В холле нас встречает перепуганная миссис Филипс.
— Мистер Хартинг, к вам мистер Вейланд. И
