моего тела, когда лезвие погружается глубже в мои внутренности — до самой рукояти — и вместо того, чтобы плакать и просить о помощи, я закрываю глаза и позволяю силе уйти от меня. Она вытекает из моей раны и впитывается в камень под мной. Она шепчет, что вернется, и когда это произойдет, смерть встретит меня.
Я открываю глаза и вижу, как Дейн держит рукоятку клинка, его лицо полно скорби, когда он выдергивает нож и вонзает его мне в грудь, пробивая кости и плоть, пока он не пронзит мое сердце.
Последние слова, которые я слышу, — это его слова. Они — рыдание среди криков, собирающихся вокруг нас, пока проклятие спиралью вырывается из моего тела и врезается в вихрь над головой.
— Вернись ко мне, Серафина. Ты должна вернуться ко мне.
Глава 24
Я просыпаюсь с испуганным вздохом посреди ночи — сердце чуть не выпрыгивает из груди, которая, я уверена, только что провалилась.
Приподнимаюсь и прижимаю ладонь к животу, затем убираю её, проверяя: ни крови, ни ран. Капли пота стекают со лба по щекам и пропитывают грудь. Спина промокла насквозь, как и матрас под моим дрожащим телом.
Нет грома. Нет молнии, вырывающейся из вихря на потолке над головой. Нет голоса, кричащего мне сдаться, и нет незнакомца, склонившегося надо мной с озадаченным выражением лица.
Кто он был?
Мне это приснилось?
Я провожу рукой по лицу, вытирая с него пот.
Я промокла до нитки. Полностью. И не так, как вчера с Дейном — когда все смотрели, как наши дублёры кружатся вокруг нас.
Осторожно прикасаюсь к губам; они все еще покалывают от поцелуя. Ему не нужно было целовать меня так, как он это сделал — или углублять поцелуй настолько, что я извивалась изнутри и умоляла о большем. Его тени рядом, и я понятия не имею, почему я их чувствую. Как человек, я не должна быть способна на многое, особенно на то, чтобы проникать в разум наследника целого королевства и хвататься за его горе, как сумасшедшая.
В какой-то момент жизни с Дейном произошло что-то плохое. Я чувствовала, как это преследует его, когда была в его голове.
Моя кожа нагревается при воспоминании об оргазме, пронзившем меня, что странно, учитывая, что я лежу в чужой постели, в комнате, которую видела всего один раз. Я должна была бы закричать или выпрыгнуть из постели, или хотя бы немного забеспокоиться.
Я осматриваю комнату, позволяя взгляду скользить по картинам на стенах, скоплениям теней, ковру, уложенному на полу перед камином, и спокойным пламенам, согревающим комнату.
Дейн стоит у большого окна, глядя из своей башни на безбрежный океан пустоты. Его руки в карманах, жилет брошен на стул, придвинутый к кровати, на которой я спала.
Мышцы на его плечах напрягаются, натягивая белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. На затылке проглядывают чернила, а предплечья покрыты узорами, словно оставленными его миром. Отсюда я вижу, как под кожей проступают вены, когда он сжимает кулаки.
Он молчит, даже когда я поднимаюсь в сидячее положение и обнимаю колени. Стены заполнены силуэтами, все они сбились в кучу, чтобы смотреть на меня, ожидая, каким будет следующий шаг Дейна.
Здесь есть маленькая девочка, которая обычно появляется в моей комнате, и я наклоняю голову в ее сторону, а она делает то же самое, поднимая цветок, который, должно быть, сорвала в своем теневом саду. Уголок моей губы поднимается в улыбке. Рядом с ней появляется высокая фигура, берет ее за руку, и цветок выпадает из ее пальцев, после чего они исчезают.
Я облизываю свои пересохшие губы и замечаю, что снова на мне его одежда — его рубашка, если быть точной. Из моих легких вырывается вздох, но не из-за того, что на мне надето. Мои руки дрожат, когда я поднимаю их перед собой. Кончики моих пальцев окрашены в черный цвет, а вокруг пальцев обвиваются щупальца, словно чернила впрыснули мне в вены.
— Это скоро пройдет, — говорит глубокий голос Дейна, хотя он не оборачивается. — Мне пришлось усыпить тебя, чтобы попытаться извлечь проклятие, но часть его все еще осталась.
— Проклятие?
— Я так и сказал.
Его резкий тон должен был бы меня раздражать, но я слишком ошеломлена видом своих рук, чтобы ответить ему чем-то или спросить, в чем его проблема.
Проклятие?
Сердце сильно бьется в груди, дыхание неровное.
— На меня наложили проклятие?
— Вполне, — без выражения говорит он.
— Кто? — спрашиваю я, сбитая с толку.
— Похоже, это было стерто из твоей памяти, смертная. Какой смысл в твоем пребывании здесь, если кто-то может так легко проникнуть в твой разум?
Он по-прежнему не оборачивается. Поворачивает шею в сторону, плечи напрягаются еще сильнее.
— Слабая и бесполезная.
Мне хочется дать ему пощечину.
— Это не нужно. Если я такая бесполезная и слабая, зачем пытаться снять проклятие? Почему бы не позволить ему действовать?
Хихиканье — глубокий, низкий, вибрирующий смех, от которого у меня по коже бегут мурашки.
— Я задаю себе тот же вопрос, но так и не могу найти на него ответ.
Как я вообще сюда попала?
Я помню, как вчера вечером пошла в общежитие и… легла спать. Верно? Я приняла ванну, почитала книгу и улеглась в постель. Я помню. У меня сохранились все воспоминания о том, как развивались события вчера вечером.
Сразу после того, как он ласкал меня пальцами на полу бального зала.
Я отгораживаюсь от всего так, как и не подозревала, что могу. Ему не нужно знать, что эти образы продолжают проноситься в моей голове. Что я хочу их видеть.
Мне не нравится Дейн Далтон, но это не значит, что я не могу его желать.
Досадно, но это так.
Несмотря на то, что его присутствие одновременно раздражает меня и зажигает, я хочу вернуться в свою комнату и уйти от него, пока я в таком состоянии.
Вместо того чтобы подойти, развернуть его и опуститься на колени, как мне хочется, я спрашиваю:
— Ты меня снова похитил? — Он игнорирует меня, но его плечи все еще напряжены, а руки сжаты в кулаки в карманах. — Если это так, тебе нужно перестать. Как бы мне ни было лестно, что ты хочешь проводить со мной время и видеть меня в своей постели, мне это неинтересно. Так что если бы ты мог сдержать свою жуткость и вернуться к тому, чтобы притворяться, что я — дерьмо на подошве твоих ботинок, было бы здорово.
Я
