плотнее обвилась вокруг запястья своей ведьмы, пока те приступали к лечению. Феликс раздражённо закатала рукав, перехватил скальпель и резко провёл лезвием по руке — из пореза тут же заструились ручейки горячей крови. Но прежде чем первая капля успела сорваться вниз, края раны стянулись и намертво срослись.
Он нахмурился, разглядывая гладкую кожу на предплечье, и полоснул снова, уже глубже. Рана раскрылась — и захлопнулась ровно с той же пугающей скоростью.
Что за чертовщина? В животе поселилось липкое чувство тревоги. Это было ненормально. Вообще ни разу не нормально.
Обычно оборотням требовалось как минимум минута, чтобы запустить процесс регенерации, а на сложные повреждения уходило куда больше времени. Даже такая банальная мелочь, как порез бумагой, затягивалась далеко не сразу. К слову, Феликс искренне ненавидел бумажные порезы — совершенно несолидная, но какая-то несоразмерно адская боль.
Но больше всего его пугала даже не феноменальная скорость. Его пугало то, что ему вообще не приходилось об этом думать. Раньше для исцеления требовалась предельная ментальная концентрация, а теперь всё происходило на автомате. Словно его собственное тело знало, что ему нужно, ещё до того, как мозг успевал отдать команду.
Феликс перевёл взгляд на Эйвери. Маленькая ведьма уже взяла скальпель. Её лицо сделалось белым, как у кота, который сдуру окунул морду в миску с молоком. Она отрешённо гипнотизировала лезвие, чей глянцевый металл зловеще бликовал под мертвенно-бледным светом лабораторной лампы над их столом. Девушка занесла инструмент над локтевым сгибом, и её миниатюрная ладонь заметно задрожала.
Интересно, её тело теперь тоже будет исцеляться с такой бешеной скоростью? Ему до безумия захотелось это проверить.
Её дыхание участилось, становясь с каждым вдохом всё более поверхностным и рваным. На секунду Феликсу показалось, что она вот-вот грохнется в обморок — особенно когда на них снова переключился профессор, буравя её своими глазками-бусинами сверху вниз. Острые осколки чужой паники хлынули по ментальной связи, болезненной хваткой сдавив Феликсу грудь.
Эта канитель слишком затянулась. Феликс потянулся к ней, собираясь забрать чёртов нож, но она резко хлопнула его по руке, отбивая ладонь.
— Я сама могу, — процедила она.
Всего одной секунды этого мимолётного контакта хватило, чтобы по его руке бахнул мощный разряд электрического тока. Мир мгновенно сузился до тех жалких пары сантиметров кожи, где они соприкоснулись, и он вдруг остро, до зубной боли ощутил каждую точку своего тела, где они не соприкасались.
Обычно любые чужие прикосновения вызывали у него лишь глухое отвращение. Даже когда он с кем-то трахался, он предпочитал задействовать свои тени, никогда не прикасаясь к партнёру собственной плотью. Он уже и не помнил, когда в последний раз искренне хотел кого-то коснуться. Когда позволял кому-то подобраться достаточно близко, чтобы хотя бы попытаться. До неё. Пока эта маленькая ведьма не призвала его, и он, судя по всему, оставил прежнего себя где-то там, в Лондоне. С каждым прожитым днём он превращался в нечто совершенно неузнаваемое — в оборотня, который буквально жаждал прикосновений ведьмы.
А ведьма тем временем всё ещё колебалась.
Феликс демонстративно закатил глаза:
— Ну и долго мне ждать? Мы так до конца дня просидим.
— Заткнись, — огрызнулась она, сердито сведя брови к переносице. — Дай мне секунду.
Справедливости ради, Феликс действительно подождал ровно одну секунду, после чего обхватил её ладонь своей рукой и решительно вдавил лезвие в её светлую кожу. Сам себе он объяснил это тем, что прикосновение было абсолютно необходимым — исключительно ради того, чтобы не вызывать подозрений и поддерживать видимость работы. Эйвери даже не поморщилась, когда нож скользнул по её коже, оставляя порез.
Профессор удовлетворённо кивнул и переключил своё внимание на других студентов.
Взгляд Феликса снова вернулся к ней. С течением дней он ловил себя на этом занятии всё чаще и чаще. Сам он винил во всём свои кошачьи инстинкты; в его понимании — и именно эту сказку он рассказывал себе на ночь, чтобы спокойно спать, — пока вокруг него полно угроз, он обязан сохранять бдительность. Она была угрозой, а значит, он должен был не сводить с неё глаз. Совершенно нормальное поведение, никак не связанное ни с чем другим.
Феликс кончиком языка коснулся своего клыка, отчаянно борясь с диким желанием наклониться и начисто слизать всю её кровь. Какого чёрта её кровь была такой невероятно вкусной? Он ожидал, что девчонка сразу же отвернётся от пореза или, что ещё хуже, упадёт в обморок. Краска к её лицу так и не вернулась. Но она заставила себя смотреть прямо на рану, силой удерживая взгляд, хотя он прекрасно чувствовал, как отчаянно ей хотелось зажмуриться и отвернуться.
Внезапная вспышка уважения застала его врасплох. Большинство на её месте закрыли бы глаза. Она — не закрыла.
Правда, при всём этом она напрочь забыла, как дышать.
«Дыши, маленькая ведьма», — мысленно скомандовал он в её голове.
Из её горла вырвался на редкость контролируемый, сдавленный звук — будто она изо всех сил пыталась притвориться, что всё это время дышала абсолютно нормально.
«Тебе-то какое дело?» — спросила она, наконец встретившись с ним взглядом.
«Потому что в обморочном состоянии от тебя нет никакого толку».
«Ну конечно». Несмотря на весь её сарказм, он с удовлетворением заметил, как её грудная клетка начала мерно подниматься и опускаться: послушавшись его приказа, она сделала несколько глубоких вдохов. Ощущение покоя наконец сменило ту назойливую панику, которая до этого просачивалась сквозь его ментальные барьеры.
«Хорошая девочка. Вот так, именно так».
В ответ на его слова по ментальной связи просочилось кое-что ещё. Кое-что такое, что он поспешно и яростно проигнорировал, дабы не схлопотать стояк, как какой-то долбаный подросток. Узы в его груди вспыхнули с новой силой: золотая нить связи затрепетала, отчаянно ища свою вторую половину. Словно почувствовав то же самое, Эйвери резко вскинула на него глаза, и её губы приоткрылись в немом узнавании, прежде чем они оба синхронно сделали шаг назад, подальше друг от друга. Между ними мгновенно выросла глухая каменная стена. Это всего лишь узы. И ничем большим они никогда не станут.
Профессор сверху вниз посмотрел на эту парочку, оценивая их успехи сквозь узкие стёкла своих очков. Все остальные студенты уже затянули свои раны. Единственной, у кого ничего не вышло, оставалась маленькая ведьма: её кровь медленно капала прямо на пол, пока сама она отчаянно пыталась спрятать руку от остальной группы. Профессор смерил её неодобрительным взглядом — так смотрят на ребёнка, который отказывается спать в тихий час, — и двинулся дальше, даже не удостоив
