в моих влажных от пота волосах.
— Спасибо, — выдохнула я, с каждым слогом задевая губами его шею, — что наконец-то пришел убить меня.
Тишина, последовавшая за моими словами, нарушалась лишь отдаленным капаньем воды. Я почувствовала, как его тело совершенно замерло, даже дыхание остановилось на одно долгое мгновение.
Затем его рука переместилась: пальцы соскользнули с моих волос, чтобы коснуться моей пылающей щеки. Прикосновение было прохладным, почти успокаивающим.
— Так вот кем ты меня считаешь? — спросил он; его голос стал мягче, почти интимным. — Своим палачом?
Я попыталась кивнуть, но движение отозвалось новой вспышкой боли в черепе.
— Вы обещали, — прошептала я вместо этого. — Вы сказали, что я умру.
— Так и будет, как и суждено всем смертным, — ответил он, переходя на успокаивающий, тягучий тон. — Но не сегодня.
— Тогда какой от вас толк? — пробормотала я; капризность просачивалась сквозь мой бред.
Он промычал что-то, и я почувствовала, как эта вибрация передалась моим губам.
— Вопрос, который задавали многие, — признал он, крепче прижимая мое тело к своему. Я уткнулась носом в его шею, стараясь подобраться как можно ближе к этому существу, которое держало меня с такой осторожностью.
Он опустил лицо к моему плечу и вдохнул мой запах — медленно, целенаправленно, почти с голодом, словно один лишь мой аромат мог его поддержать. Я почувствовала, как его нос очертил линию, где пылающая кожа встречалась с пульсом на моем горле. Мое тело, лишенное последних защитных барьеров, содрогнулось от чего-то, что не было ни страхом в чистом виде, ни полностью желанием — это было нечто третье, безымянное и изголодавшееся, и я знала, что оно принадлежало не только мне.
Его хватка стала мягче; большая ладонь на моей спине задвигалась невесомыми кругами. Другая рука вернулась к моим волосам; пальцы расчесывали узлы, распутывая колтуны с невозможной нежностью для существа такой очевидной силы.
Я пошевелилась в его руках, собирая те жалкие крохи решимости, что у меня остались, чтобы поднять голову. Ресницы казались налитыми свинцом, но мне удалось приоткрыть их ровно настолько, чтобы мельком увидеть затененные плоскости его лица. Свет был слишком тусклым, чтобы разглядеть детали, но я видела сильную линию его челюсти, впадину на шее, бледный блеск глаз, наблюдающих за мной с интенсивностью, которая должна была бы меня напугать.
Вместо этого я почувствовала удовлетворение от того немногого, что увидела. По крайней мере, я могла убедиться, что смерть не была чудовищной.
Мир то расплывался, то снова обретал четкость, и я не могла найти в себе сил держать глаза открытыми дольше. Вместо этого я прижалась лбом к прохладной твердости его скулы, находя утешение в этой маленькой точке контакта.
— Я так устала, — прошептала я; слова с трудом срывались с пересохших губ. — Так сильно устала.
Рука на моей спине продолжала выписывать медленные, неторопливые круги, якоря меня в настоящем моменте, в то время как другая теперь парила у моей щеки. Казалось, он боится навредить мне, словно он не прикасался к другому существу много лет.
Может быть, так оно и было.
Медленно кончики его пальцев коснулись моего лица. Пальцы призраком скользили по скулам, вискам, впадинам под глазами. Достигнув моих губ, они остановились — невесомое прикосновение, пославшее неожиданную дрожь по моему пылающему телу.
— Я знаю, ишера, — пробормотал он; его дыхание ласкало мою кожу. — Я знаю.
Я хотела спросить, что это значит — ишера — это чужое слово, произнесенное на языке, который я не могла распознать, но речь ускользала, поглощенная истощением и мерным биением его сердца о мои ребра. Вместо этого я прижалась еще плотнее, ища утешения в этом ритме.
— Достаточно, — голос Валена прорезал момент, напугав меня. Он звучал издалека, словно говорил из-за решетки, но властность в его тоне была безошибочной. — Ты должен помогать ей, а не… чем бы это ни было.
Мой предвестник ответил не сразу; его пальцы продолжали выписывать нежные узоры на моем позвоночнике. Я почувствовала его прохладный выдох на своей коже.
— Исцеление принимает разные формы, — ответил он наконец; его голос был низким рокотом, который я скорее почувствовала, чем услышала. — Или ты забыл об этом за то время, пока играл в смертную месть?
Вален издал звук — нечто среднее между фырканьем и рычанием, звук, который можно было бы принять за ревность, если бы я не знала лучше.
— Я не забыл, как ты действуешь. Приступай.
Рука на моей спине замерла, и я поймала себя на том, что оплакиваю потерю этого успокаивающего движения.
Внезапно воздух в камере наэлектризовался, словно вот-вот должна была ударить молния, а затем громкий металлический лязг разрушил напряжение — звук захлопывающейся решетки камеры. Это Вален сделал? Или силы моего предвестника каким-то образом стали тому причиной?
— Что ты делаешь? — прорычал Вален.
— Обеспечиваю уединение, — спокойно ответил мой предвестник. — Ты хочешь, чтобы я исцелил ее? Мне требуется концентрация. Твое присутствие сильно отвлекает.
— Я сниму вторую цепь только в том случае, если она вернется ко мне живой и невредимой, — сказал Вален низким, опасным голосом. — Помни об этом.
— Я помню, — ответил мой предвестник, и в его словах была тяжесть, предполагающая скорее столетия, чем десятилетия, а возможно, и тысячелетия. — А теперь замолчи или уходи. Твой выбор.
Я услышала разочарованный выдох Валена, за которым последовал звук удаляющихся шагов. Он предпочел уйти, а не смотреть на то, что сейчас произойдет. В своем одурманенном лихорадкой состоянии я почувствовала лишь облегчение.
Мой предвестник пересадил меня на коленях, устраивая нас так, чтобы моя голова покоилась в изгибе его плеча. Удушающий жар, пожиравший меня несколько дней, начал отступать, сменяясь прохладой, которая началась с макушки и потекла вниз, как чистая вода. Ощущение было настолько блаженным, что я не смогла сдержать стон.
— Лучше? — спросил он; его голос прозвучал ближе к моему уху, чем я ожидала.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, пока прохлада продолжала распространяться по моему телу, прогоняя лихорадку, которая съедала меня заживо. Это было похоже на ныряние в горный ручей после месяцев, проведенных в пустыне — шокирующе, болезненно в своей интенсивности, но отчаянно необходимо.
— Инфекция глубоко, — пробормотал он скорее себе, чем мне. — Она пустила корни в твоей крови.
Его рука переместилась к моим ступням, где были самые глубокие порезы. Я вздрогнула, когда он коснулся гноящихся ран, но его хватка стала крепче, предотвращая любую попытку вырваться.
— Замри, — скомандовал он. — Дискомфорт будет меньше, если ты не будешь с ним бороться.
Я заставила себя расслабиться, отдаваясь его прикосновениям. Его пальцы очертили края каждого пореза, и я почувствовала
